1W

Демиург местного значения. Часть 1, глава 13

на личной

23 июня 2015 - fon gross

Глава 13

 

Под копытами Воронка чавкала грязь. Черная, жирная. Вся почва  вокруг Кийграда сплошной чернозем. Тот самый образец, которого хранится в моем мире в качестве эталона, кажется, в Париже. Вот только под дождем, да еще перемешанный тысячами ног и копыт этот самый чернозем превращается вот в такую, налипающую на ноги в виде безобразных лаптей, тестообразную массу. А дождь лил, почти не переставая, пятый день. Местные старожилы говорят, что такое было в последний раз лет тридцать назад. Ну, правильно – еще только конец лета, даже не начало осени, а зарядили такие, типично осенние дожди. Да и южнее стольный град, привычной мне средней полосы России. Тем более, рановато для осени. Но дождь лил. Мелкий, промозглый, переходящий, периодически, в ливень. Местный плащ, в который я пытался кутаться, почти не помогал. Промокшая одежда неприятно холодила спину. С капюшона, пришитого к плащу и наброшенного сейчас на мою голову, капали, разбиваясь о переднюю луку седла, крупные капли. Бр-р-р! Мерзость! Может попробовать разогнать эту серую пелену, закрывшую небо. Вдруг местные боги даровали мне и такую способность? А ну-ка! Я представил, как, появившийся откуда-то ветер, разметывает тоскливую небесную хмарь, открывая чистое голубое небо и еще теплое летнее солнце. Ветер не появился, облака остались на месте. М-да…. Здешняя погода мне явно неподвластна.

Ехал на дарённом Хулагу вороном жеребце. За прошедший месяц, мы с ним подружились (с жеребцом, в смысле, Хулагу уехал собирать степное войско нам в помощь), и я даже научился держаться в седле, водруженном на  его спине – благо, стремена здесь уже придумали. Держался, правда, не слишком уверенно. В том смысле, что особо резких движений старался не делать, галопом не скакать, про то, чтобы верхом повоевать, даже не думал. Туробой каждый день тренировал меня, но успехи были весьма скромными.

Ехал по главной улице лагеря ополченцев, собирающихся у Кийграда. Меня сопровождали десяток воинов из ближней дружины, Хегни – их командир, ну и, конечно, мой безмолвный и преданный друг-телохранитель – Туробой. Выбираться из теплого сухого жилья нам пришлось для торжественной встречи очередного крупного воинского контингента, прибывшего издалека – из самого северного славского княжества Новугородского. Со столицей, расположенной на реке Волхв и носящей до боли знакомое название – Новуград. Ну да я уже перестал удивляться таким совпадениям – Новуград, так Новуград. Москвы здесь нет, интересно? Не слышал. Наверное, еще рано для нее. Пока все окружающее до боли напоминало языческую Киевскую Русь.

Новуградцы у славов считались крутыми воинами. Чуть слабее кийградцев, как считали жители южной столицы. Считали ли так северяне, не знаю. Надо будет спросить. С ними шел довольно многочисленный отряд варангов-добровольцев. Большая редкость, надо сказать: местные викинги предпочитали выступать в качестве наемников, а в идеале – в качестве вольных пиратов. В крайнем случае, торговцев. Платить этим добровольцам, конечно, все равно придется. Об этом мне намекнул Велимир, уцелевший в ту ночь, когда был сожжен, городок Святый и перебита куча народа. Остался жив и Лотар, хоть и получивший несколько ран. Не слишком тяжелых, впрочем. Под его команду я и предполагал отдать, прибывающих с Новуградцами, варангов. Под воеводу-слава они не пошли бы – невместно. Блин! Вообще, собирающееся ополчение войском назвать можно было весьма условно. Каждый князь, князек и князишка мнил себя охрененным полководцем, даже если приводил полсотни человек, причем, иногда кое-как вооруженных. Шли в подчинение к кому-то они весьма неохотно. Но и влившись в какой-либо отряд, периодически учиняли свары, которые приходилось разбирать мне лично. Для этого не хватало авторитета даже у Велимира. Не смотря на всю похвальбу, тогда на пиру, влияние его ограничивалось только княжеством царских славов. И влияние это было весьма относительным. Беспрекословно повиновались князю Кийград и его окрестности, отстоящие от столицы километров на семьдесят-сто. Справедливости ради надо сказать, что войско, им собранное, было пока самым многочисленным, хорошо вооруженным, а, главное, относительно дисциплинированным. Посмотрим, что из себя представляют знаменитые Новуградцы.

Остальные воинские контингенты, как я уже говорил, не радовали. Желание драться, конечно, было – этого не отнять. Видно румийцы достали местный народ конкретно. Но желания, сами понимаете, мало. Если дружины князей и бояр были вооружены еще более или менее прилично, то отряды прочих добровольцев прибыли на войну кто с чем, некоторые просто с дубинами. У Велимира был припрятан от румийцев небольшой арсенал, но его хватило меньше чем на два дня. Кузницы работали день и ночь, выковывая оружие, но этого было мало.

Обучены ратному делу пейзане,  составлявшие более половины численности войска, были весьма слабо. У городских жителей дело обстояло получше. И с вооружением и с ратными умениями: дважды в год в городах проводились, своего рода, учения, или воинские сборы. На случай осады. Да и в походы князья их периодически рекрутировали в качестве пехоты. Помимо этого в ополчение вливались  ватаги местного аналога казаков, сильно похожих на разбойников. Эти воевать умели. Да и вооружены были прекрасно. Вот только с дисциплиной у них было совсем никак.

Боевое взаимодействие в войске – главное. А у нас с этим была сплошная проблема. Каждая дружина, сама по себе, была вполне боеспособным подразделением. И воины в ней были умелые. Но вот собранный из пяти таких дружин, полк действовал откровенно слабо – я проверял. В атаке он рассыпался на все те же, его составляющие дружины, которые действовали каждая сама по себе. А что уж говорить про действия нескольких полков, слепленных подобным же образом….

С пехотой было полегче: необученность крестьян тут играла на руку. Они без возражений и амбиций выстраивались в ряды, пытаясь изобразить, что-то вроде местной разновидности фаланги. Такой строй здесь был изобретен давно и назывался просто и незатейливо – стена. Ребята честно старались, но получалось пока не очень – понятно, нужно время. Горожане, этой премудрости были обучены. Кто лучше, кто хуже. Но было их не очень много – пять с небольшим тысяч. Самых умелых из них я командировал в качестве учителей-командиров к крестьянам. Из оставшихся сформировал отборный пеший полк, в четыре с половиной тысячи бойцов. Численность крестьянской пехоты приближалась к двадцати тысячам. Из них сформировал еще четыре полка.

Кавалерии получилось, где-то пятнадцать тысяч, и была она сведена в четыре конных полка по три тысячи всадников в каждом, плюс три полка легкой конницы по тысяче человек, сформированных из казаков-разбойников. Их я предполагал использовать для разведки и в качестве этаких полупартизан для беспокоящих действий в тылу противника.

 Ну, о боевых качествах этих полков уже сказано. Главная проблема – неуправляемость всей этой массы людей. Пока не удавалось организовать их даже здесь, в лагере: шатания кого попало, где придется; самовольные отлучки на несколько дней, иногда даже целых отрядов; нежелание учиться отрабатывать боевое взаимодействие; появились даже случаи грабежей окрестных жителей, хотя, снабжение Велимир организовал вполне приличное.  Теперь я понимаю, как два потрепанных монгольских тумена Субедея и Джебэ в 1223 году на реке Калке разгромили наголову сто тысяч (если верить летописям) сборного войска южнорусских князей. Организованность, налаженное взаимодействие и дисциплина войск во все времена – превыше всего.

Я пока не делал резких движений – не до конца разобрался во всех тонкостях местной жизни, боялся наломать дров. Да и великий князь воспринимал все происходящее, как должное. Думалось, что притрется народ друг к другу, пообвыкнет, возникнет боевое братство, чувство локтя. Какое там! Теперь, спустя почти месяц после начала сбора ополчения, я начал понимать, что само собой все это безобразие не устаканится. Нужно принимать меры. Меры жесткие и непопулярные. И во что это выльется – только местным богам и известно. Но выходить против стальных легионов  румийцев с этим, не побоюсь этого слова, сбродом – чистое самоубийство. И для себя и для войска.

Кстати, о румийцх. Кийград от них, понятно, был уже очищен. Еще до нашего прибытия на тех двух лодьях (Туробоя с Волеславой пересадили к нам). Волной народного гнева. Было это, правда,  не так уж сложно: почти весь гарнизон отправился с карательной миссией в Святый. Остававшиеся две центурии, поняв, что запахло жареным, построились в черепаху – прямоугольник, закрытый со всех сторон щитами, и ощетинившийся копьями. В таком строю, они промаршировали от Цитадели, или, по-другому - Горы, расположенной на высокой прибрежной возвышенности, через Подол до западных ворот, миновали их и ушли по Готской дороге на северо-запад. В городе местный народ атаковал их вяло – зачем, и так видно, что убираются восвояси. Да и лезть с дрекольем (нормальным оружием в начале восстания еще мало кто обзавелся) на эту железную черепаху – почти верная смерть. За городом румийцев совсем оставили в покое.

После такого вот, почти бескровного восстания, кийградцы пару дней праздновали обретение долгожданной свободы. Могли и дольше, но, к счастью, нашелся человек, прекративший вакханалию и подготовивший город к обороне: ожидалось возвращение от Святого румийского отряда – бывшего гарнизона Кийграда. Человеком этим оказалась супруга  Велимира Мирослава. Весьма харизматичная женщина. Ничем не уступающая, в этом смысле, мужу. Причем, красавица, красивая зрелой женской красотой. Похожая на Вальку, кстати. Или, правильнее сказать, Валька была похожа на нее. На вид ей было лет тридцать, но учитывая возраст дочки, реально должно было быть больше.

В общем, собранное в срочном порядке небольшое, но хорошо вооруженное из мужниных заначек воинское подразделение, быстро навело в городе порядок.   Потом Мирослава мобилизовала наиболее боеспособных из жителей для круглосуточного дежурства на стенах. Предосторожности оказались не лишними: румийский гарнизон таки вернулся. Постоял полдня под стенами. Командиры его, теперь в качестве осаждающих, оценили их высоту, крепость, количество защитников и их решимость драться до конца. Потом посчитали свои силы. Было этих сил не слишком много. Во всяком случае, для штурма такого крупного города. Пообедав, румийцы свернули лагерь и убрались все по той же Готской дороге, по которой три дня назад ушли две сотни их соратников. А на следующее утро прибыли мы, изрядно пропетляв по извилистому руслу речки, на которой стоял град Святый и,  поднявшись километров семьдесят вверх по течению Донепра к Кийграду.

Встретили нас радостно, хоть и сумбурно – не ждали, не готовились. Румийцы, прежде чем уйти, успели наврать, что расправились и со мной и с великим князем. Так что уныние, воцарившееся в городе, сменилось буйной радостью по поводу появления уже похороненной, было, надежды нации в лице меня.

Прокуратор румийцев, руливший оккупированными славскими  княжествами и сидевший вместе с не слабым войском в Лютеции, расположенной, как я уже говорил, в верховьях Донепра, судя по местным картам примерно на месте нашего Смоленска, спускать всего этого безобразия, естественно, не собирался. Шпионы Велимира доносили, что румийское войско вот-вот выступит из этого осиного гнезда в немалой силе.

 В организованный мной «генштаб» нашего ополчения входили: ваш покорный слуга, великий князь царских славов Велимир, местный верховный жрец Осмомысл, великий князь вятичей  Храбр, пять, считающихся удельными, но по факту, вполне независимых князей довольно крупных княжеств, десяток опытных воевод и мой Хегни на закуску. Так вот, «генштабисты» посчитали, противостоящие нам силы румийцев. Расклад получался не внушающим оптимизма. Шесть полнокровных легионов по шесть тысяч пехотинцев в каждом  плюс по десять турм конницы в каждом  (еще триста шестьдесят человек).  Итого, где-то тридцать восемь тысяч. Четыре отдельные алы тяжелой кавалерии по восемнадцать турм в каждой. Это еще две с половиной тысячи. Пятнадцать тысяч вспомогательного войска. Из них пять тысяч сарматской тяжелой конницы,  пять тысяч тяжелой готской пехоты  и пять тысяч легких конных герульских стрелков. Сколько получилось? Правильно: сорок одна тысяча пехоты и почти пятнадцать тысяч кавалерии. Подчеркну, прекрасно обученной и хорошо вооруженной пехоты и кавалерии, скованной железной дисциплиной. Еще к ним присоединился бывший Кийградский гарнизон, не понесший особо ощутимых потерь, в карательной операции в Святом. А это еще около полутора тысяч конницы и пехоты.

Что имели мы, я уже говорил: около двадцати пяти тысяч пехоты, двадцать тысяч из которой – только начавшие обучение, плохо вооруженные крестьяне и пятнадцать тысяч разношерстной конницы, состоящей из небольших отрядов, норовящих действовать в бою каждый сам по себе. 

Народ, правда, продолжал прибывать. Новуградцы, встречать которых мы сейчас ехали, насчитывали в своих рядах, по имеющимся сведениям, тысяч пять хорошей пехоты и с тысячу конницы. Плюс около трех тысяч варангской пехоты. Если бы у нас был еще месяц, то численность нашего горе-войска могла достигнуть ста тысяч. Опять же Хулагу через пару недель должен был привести не менее пятнадцати тысяч степной конницы. Тогда был бы шанс взять противника, хотя бы числом. Но месяца не было. Румийцы со дня на день должны были выступить, а может уже, и выступили.  Вести от соглядатаев доходили с запозданием – радио здесь еще не изобрели. Ждать врагов здесь нельзя. На безлесной, относительно ровной местности, которую представлял собой ландшафт под Кийградом, нам ловить нечего – раздавят строем, выучкой и организованностью. Садиться в осаду с такой прорвой народа – вымрем с голоду. Запасов в городе мало, а собрать приличное их количество, опять-таки не хватит времени.

Нужно было перехватывать румийцев на пути сюда, в неудобной для правильного боя местности, в идеале, напасть внезапно, из засады, когда войско будет на марше. Примерно так я и сформулировал задачу для своего «генштаба». Думали и спорили до хрипоты они целый день, а к вечеру пригласили ознакомиться с  плодами своего творчества.

Румийцы не любили перемещать свои войска по рекам, в отличие от славов, или тех же варангов. Видимо, они считали, что сильные строем легионы на небольших речных судах становятся слишком уязвимыми для привычного к такому виду боя противника. Потому всегда двигались пешим порядком. Наверняка так они будут двигаться и в этот раз. Причем, маршрут их было легко предугадать. Прямая дорога от Лютеции до Кийграда имелась только одна. Существовала она еще до румийского завоевания. Правда, в качестве, так называемого «зимника» - дороги, которой пользуются, в основном, зимой в качестве санного пути. Завоеватели довели ее до ума –  спрямили, подсыпали, и даже вымостили. Снабдили паромными переправами водные преграды, построили почтовые станции. Шла дорога, судя по карте, почти точно с севера на юг, чуть отклоняясь к западу. Здешние румийцы, так же как и римляне моего мира были, малость двинуты на почве хороших дорог. Хотя, скорее тут имел место чистый прагматизм – для быстрой переброски войск и качественной почтовой связи в любое время года и в любую погоду нужна сеть дорог с твердым покрытием, вот и все.

Итак, единственный путь – эта самая дорога, называемая местными жителями Лютецкой. Две трети ее северного участка проходили по лесистой, местами болотистой местности. Именно там, по мнению «генштаба» и предполагалось встретить врага. Один из воевод, основательный такой мужчина, больше центнера весом, с лопатообразной черной с проседью бородой, обширной лысиной, хитрыми, спрятанными под густыми бровями, глазами, по  имени Дубыня хорошо знал тамошние места и предложил конкретное место для засады. Находилось оно где-то на полпути к Лютеции. Чтобы успеть туда добраться раньше румийцев выступать нужно было еще вчера. Но мы ждали Новуградцев, а еще ночь им нужна для отдыха. Так что выйти получится только завтра с утра.

Наш, с позволения сказать, воинский лагерь располагался на берегу Донепра, сразу за укреплениями Посада, ниже по течению. Здесь же располагались причалы. Очень удобно – припасы доставлялись, в основном, по реке, далеко таскать не надо. Да и пополнение, по большей части, прибывало тем же водным путем. Сюда вскоре должны были прибыть и северяне. Паруса их судов на реке наблюдатели засекли уже с полчаса назад, о чем и сообщили. Вот для их встречи и пришлось выбираться под дождь. А что поделаешь – политИк.

Организацию торжественной встречи, как обычно, взяла на себя Валька. Сейчас она суетилась у причалов, инструктируя девиц, подносчиц хлеба-соли. Здесь, оказывается, тоже есть такой обычай, причем относятся к нему не в пример серьезнее, чем у нас. Есть в нем, как выяснилось, какой-то сакральный смысл. Я свой инструктаж уже получил. В общем, ничего нового – стандартная речь, таких произнесено немеряно, разбуди среди ночи, отбарабаню без запинки.

Со здоровьем у моей единственной выжившей жрицы, слава богам, все в порядке. Недаром воздаю славу – местные боги наградили меня еще одним неслабым ништяком, действующим, как и умение биться на мечах, по моему первому хотению. Чего, к сожалению, нельзя сказать про остальные, явленные при испытаниях, способности. Особенно жалко утерянные почему-то летательные навыки: как вспомню тот единственный полет – дух захватывает. Так вот, о ништяке. За три дня, которые мы добирались до столицы, Вальке нисколько не получшело, скорее, наоборот. Кровь из поврежденного легкого, правда, идти перестала, но повысилась температура, причем, судя по всему, весьма существенно. Появился кашель с кровавой мокротой, от еды девчонка отказывалась, только пила. Видимо, в поврежденное легкое проникла инфекция, вызвавшая пневмонию. Наверное, могли бы помочь антибиотики, только где их здесь взять? В общем, Валька таяла на глазах. Ее отец, Велимир совсем извелся, почти не отходя от дочери. Даже не думал, что в этом суровом средневековом владыке имеется столько любви и нежности. Я тоже, конечно, переживал: привык к ней заразе, что ли?

Уже когда мы вышли в Донепр, утром третьего дня плавания, отчаявшийся Великий Князь подошел ко мне и прерывающимся голосом попросил сделать, хоть что-нибудь. На мое, вроде бы резонное недоумение, Велимир попытался встать передо мной на колени и предложил обратиться за помощью к богам. Ведь я же их посланник, как ни как. Железный, надо сказать довод. Подумалось: а пуркуа бы, собственно, и не па? Как говаривал один мой знакомый знаток французского из прежней жизни. Что я теряю, кроме авторитета, в случае неудачи? А Вальку, все же жальче, чем авторитет.

Сказано – сделано. Я, как всякий, уважающий себя врачеватель, помыл руки забортной водой, вытер их услужливо протянутым кем-то рушником и решительно вошел в полотняный шалашик, расположенный в середине нашей ладьи, позади мачты и, служащий каютой, для единственной среди нас женщины. Валька была в сознании, но выглядела откровенно плохо: на щеках выступил нездоровый лихорадочный румянец, лицо похудело, черты его заострились, дышала тяжело, а в груди при каждом вздохе что-то клокотало и хрипело. Черт! Ближайшую ночь, похоже, моя боевая подруга не переживет. Ладно, приступим. Знать, только бы еще как? Я опустился на колени перед низким ложем и взял в ладони ее руку, лежащую на груди. Рука была горячей. Очень. Валентина судорожно вцепилась в мою кисть, словно ища помощи, и с видимым трудом прошептала:

- Ты пришел спасти меня?

Глаза ее заблестели навернувшимися слезами. В голосе было столько надежды и желания жить, что меня пробрало до печенок. У самого слезы подступили, ей богу. Умирали у меня на руках люди – было, но это были мужики, солдаты, а тут, строго говоря, сопливая девчонка. Хотя, помнится, мужиков тоже было жалко.

- Все будет хорошо, - стараясь придать уверенности голосу, сказал я.

Но сказать проще, чем сделать. Где находится место, куда попал румийский пилум, я представлял хорошо. Сам осматривал раненую на правах, пусть и недоучившегося врача. Сам же накладывал и тугую повязку на грудную клетку. Было это место на три пальца правее грудины. Удар пришелся в четвертое ребро, сломав его и вдавив отломки в легкое. Строго говоря, нужна была операция, но так далеко моя квалификация, как хирурга, не распространялась. Понадеялся, что организм сам справится. Не справился….

- Положи руки вдоль тела, - попросил я Валентину, - закрой глаза и постарайся не шевелиться.

Потом повторил:

- Все будет хорошо.

Моя пациентка послушно выполнила все указания. Я положил скрещенные ладони на больное место и мысленно воззвал к здешним богам о помощи. Проходила минута, вторая, но ничего не происходило. Валька беспокойно шевельнулась, видимо догадавшись, что ничего у недоделанного посланца не получается, потом открыла глаза. Поняв по моему растерянному виду, что дело плохо, она вздохнула и в глазах у нее появилась такая горечь и обреченность, что сердце мое от жалости, буквально сжалось, простите за высокий стиль. Видимо, именно это и помогло. Местным богам, черт бы их драл, чтобы включиться, нужны были, судя по всему, сильные эмоции. Мои эмоции. Опять на несколько мгновений застыло время, опять из прорыва в небе хлынул, видимый мной даже с закрытыми глазами, радужный поток. И опять, так же внезапно, все это закончилось.

В ходе всего этого действа я поднял голову, непроизвольно подставляя лицо под радужные струи. Когда все закончилось, опустил взгляд на Валентину и, в первый момент, перепугался. Глаза ее были закрыты, лихорадочный румянец со щек исчез, лицо стало спокойным и умиротворенным, а главное – я не слышал дыхания. Неужели уморили девку? Но нет, моя пациентка, все же, дышала. Просто на фоне ее почти агонального дыхания, раздававшегося до этого, теперь она дышала почти неслышно. Грудь изредка  чуть поднималась и опускалась. И, похоже, она спала. Вполне себе здоровым сном. Я, вначале осторожно, а потом в полную силу, пропальпировал больное место. Ребро было как новенькое. Валька, не просыпаясь, что-то недовольно пробурчала, повернулась на бок и продолжила дрыхнуть. Честно сказать, вот такое мгновенное исцеление поразило меня больше, чем все предыдущие чудеса. Просто я немного представлял, что для этого должно произойти в организме. Нужно вернуть на место, сместившиеся и воткнувшиеся в легкое, отломки ребра, срастить их, восстановить порванные ткани легкого, убрать из организма, попавшую туда инфекцию и еще кое что по мелочи.

Пребывающий в состоянии глубокой задумчивости, я вышел из каютки. Увидев мой такой вот весь задумчивый вид, Велимир схватился за сердце.

- Умерла? – одними губами прошептал он.

- Все нормально, здорова Волеслава, - успокоил я его.

Князь метнулся в шалаш и через минуту, сияя, выскочил оттуда с радостным воплем, тут же подхваченным экипажем корабля.

Способность к целительству никуда не исчезла, как и искусство владения мечом. Удалось вылечить всех раненых на обеих лодьях, в том числе  двух безнадежных, с ранениями в живот и развившимся до последней стадии перитонитом. Излечение происходило мгновенно. Черные, дурно пахнущие раны закрывались на глазах, как только их касался радужный поток, спускающийся с небес. Видел его, повторюсь, только я. Для остальных наблюдателей излечение происходило при прикосновении моих рук к страждущему. 

Кстати, моя рана исчезла тоже. Видимо, когда лечил Волеславу. Просто, пораженный всем произошедшим, я не сразу обратил на это внимания.

Эта, прорезавшаяся у меня способность, разнеслась среди жителей Кийграда и окрестностей и уже на второй день после нашего туда прибытия, ко мне каждые пять минут приставали люди, жаждущие исцеления. Чтобы хоть как-то упорядочить процесс, я попросил довести до населения, что заниматься этим делом буду каждый вечер во дворе малого княжеского дворца, отведенного мне под жилье. Облегчило мою участь то, что, как, оказалось, лечить можно оптом сразу до сотни человек и даже больше. Так что, дождавшись сбора всех убогих, я выходил на крылечко, вскинув для пущего эффекта руки к небесам, вызывал радужный поток. Потом под восторженные крики исцеленных раскланивался, как на сцене и удалялся в свои покои. С каждым днем пациентов становилось меньше – славы, оказывается, были удивительно здоровым народом.

Поселили меня, как я уже сказал, в малом княжеском дворце. Находился он рядом с большим, в котором жил сам Велимир с семьей, родней, многочисленной челядью и ближней дружиной. Располагались оба дворца на Горе – древнейшей и лучше всего укрепленной части города. Помнится, в древнем Киеве моего мира имелось очень похожее место с таким же названием. Кстати, здешняя столица название получила, также по имени своего основателя – Кия. Князя, первым объединившего южнославские племена лет триста тому. О его братьях Щеке, Хориве и сестре Лыбеди местные сказители ничего не слышали. Ну, хоть тут не совпало, а то чокнуться с этим миром можно.

С помощью Вальки, я набрал прислугу для обслуживания моего нового места жительства. Хегни в это время активно вербовал народ в мою ближнюю дружину, отдавая предпочтение своим землякам. Иногда в процесс вмешивался Туробой, в пользу своих соплеменников. Вмешивался, судя по всему, по делу – до сих пор Хегни ни одному из его кандидатов от ворот поворот не давал. На сегодняшний день дружина насчитывала пятьдесят два прекрасно вооруженных всадника. В вопросе их профпригодности полностью положился на этих своих двоих силовиков. Жалованье Хегни им определил не маленькое. Да и содержание прислуги обходилось не дешево. Но Велимир деньги на все эти расходы выдавал по первому требованию. Когда я поинтересовался у него, не тяжеловаты ли для казны эти дополнительные расходы, тот пояснил, что с первого дня нашего прибытия в Кийград он ввел налог на мое содержание. Плюс добровольные пожертвования от разных слоев населения. Вот жучара. А мне денег дает с выдачей, по счету. Правда, выделяет еще на «карманные расходы». Ну да ладно. Тут на прокорм и вооружение войска денег уходит прорва. Пусть его. 

Уже на следующий день после прибытия в столицу, по настоятельному совету Великого князя, я нанес визит Верховному жрецу. Звали его Осмомыслом. Жил Осмомысл в своем дворце, расположенном на той же Горе, рядом с главным капищем местных богов. Капище занимало центральную часть Горы и представляло собой круглую, вымощенную красным, неизвестно откуда доставленным гранитом, площадь радиусом метров семьдесят с маленьким, круглым в плане храмом в ее центре. В храме горел неугасимый огонь. Естественный выход природного газа, что ли? А может и магия. После всего со мной случившегося поверю и в это. Кийградское капище считалось главным на юге Славии. На севере имелось свое – в Новуграде. Соответственно, там имелся и свой верховный жрец. Особой конкуренции, как я понял, между ними не существовало. Два центра, похоже, были устроены просто для удобства паствы. Увидеться с Верховным жрецом мне хотелось и самому. Помнится, Валька обещала, что тот просветит меня по поводу судьбы моего предшественника, которым, как я надеялся, был Андрей. А кто же еще мог сюда попасть восемь лет назад, как раз тогда, когда на озере пропал мой друг?

Принял меня Осмомысл в помещении, которое в более поздние времена станут называть кабинетом. Не сильно просторная каморка с узкими окнами-бойницами, огромный стол из светлого дерева, несколько удобных плетеных кресел вокруг него, по стенам от пола до потолка полки с толстенными, потемневшими от времени, фолиантами. На стене напротив окон висела огромная карта здешней ойкумены, выполненная в том же стиле, что и та, которую показывала Валька в нашу с ней первую встречу. В одну из стен встроено что-то вроде камина. Х-м, а у мня такого во дворце нет. Надо будет заказать, когда разберусь с более насущными делами. Если разберусь….

Жрец, высокий костлявый старик с длинными, ниже лопаток, седыми, как снег, волосами и того же цвета бородой, примерно до пояса, сидел за столом в одном из кресел. Одет он был в какую-то серую хламиду до пят. Типичный такой Гэндэльф из Властелина Колец, только колпака на голове не хватало. Осмомысл что-то писал на свитке пергамента большим гусиным пером, периодически обмакивая его в массивную чернильницу желтого металла. Золотую, что ли? Кстати, писали здесь действительно чем-то вроде кириллицы. Некоторые буквы отличались, но понять написанное я мог, пусть вначале и с некоторым трудом. Кто пробовал читать старинные книги на старославянском, меня поймет. Здесь было даже проще – слова, в отличие от старославянского, были все понятными и легко узнаваемыми.

Обнаружив мое появление, жрец прекратил писанину, аккуратно вытер кончик пера тряпицей, лежащей рядом на столе, потом присыпал написанное мелким песком, из стоящей здесь же емкости, сдул его с пергамента, аккуратно свернул пергамент в рулон, поднялся на ноги засунул свиток куда-то на полку, между книгами и только после этого соизволил ответить на мое приветствие.

- Приветствую тебя, посланец богов Виктор.

Никакой попытки опуститься на колено, как это делали, встречающиеся со мной местные высокопоставленные особы, только легкий вежливый кивок. Мало того, в голосе его мне послышалась легкая ирония. И откуда он знает мое имя? Вроде ведь договорились с Велимиром его пока не афишировать – посланник и посланник. Интересное кино!

- Вы хотели меня видеть, - так и захотелось добавить «ваше преосвященство»: как только жрец заговорил, он сразу стал похож на кардинала Ришелье из старого французского фильма.

- Не меньше, чем ты мня. Ведь так?

- Вынужден согласиться, - развел я руками.

- Что ж, присаживайся, - показал Осмомысл на одно из кресел.

Уселся. Кресло оказалось очень удобным. Похоже, старик умел ценить комфорт.

- Как дела на Земле? – был следующий вопрос Осмомысла.

Я чуть не поперхнулся. Немного отойдя от шока, переспросил:

- Где, извините?

- На Земле, - усмехнулся мерзкий старикашка. – Можешь не таиться. Ведь тебя засосало в ту же дыру на дне озера, что и Андрея. Ведь так?

 

Рейтинг: 0 Голосов: 0 229 просмотров
Нравится
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Добавить комментарий