1W

На валах Старой Рязани (глава 19 полностью)

в выпуске 2017/05/04
29 марта 2017 - fon gross
article10729.jpg

Стан подавлял своей невероятной громадностью. Ничего подобного не видели рязанцы. Даже те, кто помнили владимирскую осаду тридцать с лишком лет назад. Шатры, юрты, палатки, снующие меж ними пешие и всадники. Даже досюда до дозорной башенки долетал мощный гул, в который сливались лошадиное ржание, рев скотины, скрип тележных колес, человеческий говор.

Из-а леса, перед которым раскинулся вражеский стан, поднимались столбы дыма — татары жгли окрестные селения. Хотелось надеяться, что пустые: предупрежденные жители должны были успеть уйти за рязанские стены, или в лесные схроны. Дымы поднимались на севере и юге тоже. Только на закате за Окой дымов видно не было. Да и то, там в лесной дебри, пересеченной болотами, селений имелось раз, два и обчелся. Да и добраться до них было совсем не просто.

- Исады горят, - глухо обронил один из двух дозорных, топчущихся на наблюдательной площадке, кивнув на особо толстый столб дыма на восходе.

- Люди там оставались? - спросил Ратислав. - Или ушли?

Дозорный пожал плечами, нахмурился, ответил:

- Люд оттуда в Рязань шел. Но, говорили, кто-то хотел остаться, оборонять родной город. А остались, нет ли, кто знает?

- Навряд ли, - встрял в разговор второй дозорный, совсем молоденький — только усы пробиваться начали. - Коль оборонялись, не могли татарове его за утро взять.

- Сколько там осталось тех защитников! - не согласился первый дозорный. А укрепления в Исадах не чета рязанским. Арканы на заборола накинули и полезли кучей. Тут не отмашешься. Зазря только головы положили. И-ех! - старший дозорный сокрушенно покачал головой.

- Чего это? Смотрите! - вскинувшись, вытянул руку куда-то вправо молодой дозорный.

Ратислав, Гунчак и второй дозорный кинулись к правой стороне башенной площадки. Действительно, далеко справа по Пронской дороге двигалось пешком множество людей. И люди эти не были похожи на монголов, или их подручников.

- Да это же наши, - сдавленно просипел молодой дозорный, зрение которого оказалось поострее, чем у остальных. - Похоже, смерды из окрестных деревень. Не убереглись...

Теперь и Ратьша рассмотрел, что серая толпа состоит из рязанских селян, а может, и жителей мелких городков. Они угрюмо брели по дороге, кутаясь от мороза в какую-то рванину — хорошей зимней одежи ни на ком видно не было. Мужики, бабы, подростки. Стариков и совсем малых детей — не видать. По бокам двигающейся по дороге людской змеи, ехала редкая цепочка татарских всадников — охрана.

- Хашар, - каркнул из-за спины Ратислава Гунчак.

- Что? - обернулся к нему Ратьша.

Оба дозорных тоже обернулись к половецкому хану.

- Осадная толпа, - пояснил тот. - Татары собирают ее из отловленных в округе осажденного города местных жителей. Берут туда только тех, кто может работать. Детей и стариков, обычно, убивают. Хашар используют на тяжелых и опасных осадных работах. Во время штурма идут на приступ, прикрываясь им.

- Вот ведь чего удумали, нехристи, - широко перекрестился старший дозорный. - Это ж додуматься до такого надо...

Дальше смотрели на приближающихся пленников в горестном молчании. Людская змея доползла до татарского стана. Здесь хашар уже ждали. У правого края лагеря плотно стояло с сотню двуосных телег. На больших целиком деревянных колесах, без спиц. Охрана гнала русских к ним. Здесь с телег раздавали инструмент: топоры, пилы, лопаты, слеги. Потом делили на отряды человек по сто-сто пятьдесят и вели, кого в ближний лес, кого в сторону городских стен.

- Чего теперь ждать? - поинтересовался у Гунчака Ратислав. - Чего их делать заставят?

- Кто-то будет ров заваливать, - пожав плечами и вздохнув, ответил половец. - Кто-то частокол вокруг города ладить от вылазок и от обстрела со стен. Я тебе о таком, вроде, говорил, когда об осаде Биляра булгарского сказывал.

Ратьша кивнул — помнил.

- Ну, вот, - продолжил Гунчак. - Тех, кого в лес погнали, будут колья для этого самого частокола рубить. Еще там же в лесу дерево готовить будут для осадных орудий. Татары их собирают только при осаде. Части железные от них в обозе возят, а деревянные делают на месте. Кстати, камень где-нибудь близ града у вас ломают? Им камень для пороков нужен будет. Ежели они, конечно с собой его не везут. Но то — вряд ли. Кувшины с зажигательной жидкостью, это — да, а камни — нет, вряд ли, тяжелы.

- Есть каменоломня верстах десяти, за Исадами - протянул Ратислав. - Камень там ломали для постройки храмов. Да и до сих пор берут для мелких нужд, да для пережога на известь. Место глухое. Думаешь, найдут?

- Найдут, - дернул плечом Гунчак. - Татары спрашивать умеют — чего не знаешь, расскажешь.

- Так, говоришь, у них кувшины с греческим огнем есть? - переспросил Ратьша.

- С киданьским, скорее, - поправил половец.

- С каким?

- Киданьцы это те, кого вы богдийцами называете. Умный народ. Много чего придумали. И огонь греческий то ж. Да и не токмо огонь. Есть еще в обозе татарском, наверняка, кувшины с эдаким черным порошком, который от огня пламенем вспыхивает с громом страшным. Этим громом они даже каменные крепостные стены расколоть могут.

Дозорный, тот что постарше, забормотал что-то. Опять молитвы Христу возносит? На богов надейся, а сам не плошай! Предками завещано. Однако Гунчак и впрямь страшные вещи рассказывает.

- Орудия осадные для татар тоже киданьцы делают, - продолжал, тем временем, половецкий хан. - И киданьские же мастера их обслуживают. Татары, вообще, много чего от них переняли. Умный народ.

Не понятно было про кого сказал Гунчак последние слова — про киданьцев, или татар, сумевших покорить этих умников и заставивших их служить себе.

Тем временем татары пригнали часть хашара направо к Предградию, а часть налево к Засеребрянью. Там - с их дозорной башни это было видно -  полонянники начали разбирать дома и хозяйственные постройки. Видно, дерево брали для частокола, иль для орудий осадных. А что — дерево сухое, выдержанное. Здесь у восточной стены пока никакого движения не было. Только татарский стан гудел непрерывно, давя на душу.

- Пойдем пройдем по стене к Среднему городу, - повернулся Ратьша к Гунчаку. - Глянем, что там деется в Засеребрянье. Отсюда, все ж, плоховато видно.

Они спустились с башни на боевой ход стены, прошли по ее гребню влево. Миновали Серебряный овраг, заключенный внутрь городских стен. В овраге этом находился исток речки Серебрянки — хороший источник воды для горожан на случай такой вот осады. Где-то на середине оврага стена резко сворачивала влево, в сторону Среднего города, спускалась ступенями по склону, отсекая его от внутренней части города и упиралась на дне в Водяные ворота — массивную башню с не большим закрытым двумя кованными решетками проходом для воды в ее основании. От башни опять ступенями стена поднималась на противоположный склон оврага и там соединялась с Серебряной не проездной башней Среднего города.

Ратьша и Гунчак спустились к Водяным воротам, поднялись к Серебряной башне, прошли по стене среднего города до башни, в которую упиралась стена, защищающая Межградие. Последние пару сотен саженей пришлось проталкиваться через рязанцев, собравшихся здесь поглазеть на происходящее за стенами. На башне было попросторнее — десяток стражников, несших в ней службу, шугали зевак. Здесь дозорной башенки не имелось и смотреть прошлось через бойницы верхнего яруса.

Внизу под башней простерся Серебряный овраг с речкой Серебрянкой на его дне, закованной сейчас в ледяной панцирь и похороненной под не глубокими пока сугробами. Овраг в этом месте расширялся почти до сотни саженей. За оврагом, отступив от его края еще саженей сто с небольшим, вздымалась в высь Соколиная гора — самое высокое место вблизи Рязани. Поднималась она даже повыше городских стен и тянулась с восхода на закат саженей на пятьсот. Меж краем оврага и подножием горы растянулись дворы Засеребрянья, брошенные ныне своими хозяевами.

Полоняники под присмотром татар разбирали строения, складывая отдельно бревна, отдельно доски, отдельно мелкий древесный мусор. Последний, видно, предполагалось использовать осадниками для костров. Сами они, те кто не караулил пленников, занимались обшариванием брошенного жилья. И чего-то там находили, судя по узлам, которые они вытаскивали и сваливали кучами. Те, кто присматривал за хашаром, ездили верхом между работающими и, время от времени, подбадривали ударами плетей того, кто, по их мнению, работал не достаточно хорошо.

Часть полоняников, в основном здоровые мужики, начали копать ямы для частокола по самому краю оврага. Кто-то из толпящихся на стене узнавал в них своих знакомцев, или даже родню. Окликал. Те пробовали отвечать, но быстро замолкали под ударами татарских плетей. Народ на стене угрожающе гудел. Один из стражников в башне, из которой смотрели за всем происходящим Ратьша и Гунчак, не выдержал, взвел затинный самострел, стоящий на вертлуге у бойницы, прицелился и выстрелил. Гулко ударила тетива. Тяжелая стрела с шмелиным гудением сорвалась с направляющего желоба и, мелькнув красным оперением, улетела за овраг. Стрелком стражник оказался не важным — промазал. Но татар, все же, пугнул: те отъехали от самого края оврага и стали держаться за еще не порушенными строениями.

- Давайте сюда! - понеслось со стены. - Против своих ведь трудитесь! Бросайте работу! Лезьте сюда!

Кто-то уже сбросил со стены раздобытые где-то веревки. С десяток мужиков, копавших ямы, не удержались: побросали лопаты и кинулись вниз по склону оврага к стене города. Татары, видно, уже были готовы к чему-то подобному. Десятка полтора всадников выехали из-за своих укрытий, вроде бы даже не спеша, достали луки из налучий, наложили стрелы, привстали в стременах, рывком, натянули тетивы до уха и выстрелили. Не промахнулся ни один. Беглецы, уже несущиеся по дну оврага, закувыркались в сугробах, кто с одной, а кто и с двумя стрелами в спине.

 

Народ, столпившийся на стене, глухо охнул, запричитали бабы. Еще трое стражников с яростным рычанием кинулись к оставшимся свободным затинным самострелам, начали споро натягивать вертушками тетивы, вкладывать стрелы в желоба. Тот, который уже выстрелил в первый раз и остававшийся рядом с орудием, справился раньше других. Снова загудела, дрожа, спущенная тетива. Новая стрела унеслась за овраг. На этот раз стрелок оказался более удачливым - толстая длинная стрела угодила в одного из татарских коней, уйдя ему в грудь до самого оперения. Конь сделал судорожный скачок вперед, рухнул на колени у самого края оврага, в агонии дернул задними ногами и, упав на бок,  заскользил вниз по склону. Татарин еще успел выпростать ноги из стремян, но вовремя соскочить с падающего скакуна уже не смог и заскользил по малоснежному склону рядом с подстреленной животиной.

Народ злорадно загудел. В следующий миг ударили еще три самострела. Две стрелы из трех угодили в цель. Одна ударила в бедро, начинающего разворачиваться степняка, пришпилив его ногу к боку лошади. Лошадь и всадник хором заверещали о невыносимой боли и скрылись за еще не разобранными строениями Засеребрянья. Вторая стрела угодила в середину груди еще одного татарина, вынеся его из седла. Этот даже не вскрикнул, видно, умерев мгновенно. Попадания были встречены восторженными криками, а татары вновь скрылись за ближними постройками.

Воодушевленные меткой стрельбой со стен и исчезновением охраны, еще человек семь-восемь мужиков из осадной толпы кинулись в овраг, стремясь добраться до веревок, так и оставшихся свисать со стены. Но куда там... Снова на краю оврага возникли страшные всадники, снова раздалось щелканье тетив, и снова все беглецы остались лежать на дне оврага, не преодолев и половины пути до городской стены.

На этот раз степные стрелки мешкать на краю оврага и ждать самострельных стрел не стали - быстро развернули лошадей и вновь скрылись за стенами изб и дворовых построек. К этому времени стражники только-только успели взвести самострелы. Две стелы, явно запоздав, все же унеслись вслед осадникам. Пропали зазря, само собой.

Для свершения мести оставался еще татарин в овраге, сбитый первым залпом. Он уже доскользил до дна оврага и теперь, лихорадочно перебирая ногами и руками, карабкался вверх по склону. Сразу три стрелы полетели к нему с башни. Одна вонзилась чуть выше головы, глубоко уйдя в не успевшую еще толком промерзнуть землю. Две других, легко пробив не защищенную никаким доспехом спину и пройдя насквозь тело, ушли в землю почти так же глубоко, приколов степняка к склону оврага. Тот, в смертной муке подергав какое-то время конечностями, затих, повиснув на древках. Тонкий слой снега под ним начал набухать красным. Отвоевался гаденыш!

Напуганные всем происходящим работники осадной толпы, кто присел, кто застыл столбом. Работать прекратили все. Опять из-за строений показались татары. Засвистели плетки. Кого-то особо строптивого двое всадников начали рубить кривыми мечами. Стоны, крики боли и возмущения раздались из-за оврага. Затинщики попробовали стрелять по зверствующим татарам. Но те постоянно перемещались, наученные горьким опытом, не давая толком прицелиться. Растеряв понапрасну с десяток дорогих в изготовлении стрел, стражники стрельбу прекратили.

Ратьша пожалел, что не взял с собой свой лук: сотня саженей с небольшим до татар - можно было бы попробовать их достать. Расстояние для прицельного и убойного выстрела вполне его мощному луку по силам. Единственно, татары наготове и стрелу на таком расстояние заметят и, если чего-то стоят, как воины, ее отобьют, а то и просто увернутся. Ратьша бы так точно увернулся. А татары, как он уже понял, воины тоже добрые. Не ушли от выстрелов самострелов? Так стрела из него летит куда как быстрее стрелы из простого лука, да и не ожидали, должно, попервоначалу.

Тем временем, татары навели порядок среди работников хашара. Мужики вновь взялись за лопаты, подростки и бабы продолжили разбирать постройки Засеребрянья. Убедившись, что все их подопечные при деле, несколько всадников, вооруженных побогаче других, съехались посовещаться. Один из стражей попробовал достать их самострельной стрелой. Не вышло - далеко, саженей сто пятьдесят. Татары, видно краем глаза продолжали следить за постреливающей башней и услышав гул спущенной тетивы, успели отъехать чуть в сторону. Стрела опять  пропала зря. Посовещавшись, один из кучки погнал коня вокруг Соколиной горы и вскоре скрылся с глаз.

- Чего-то задумали? - встревожено спросил Ратислав у Гунчука.

- Пожалуй, - озабоченно покачал головой половец. Потом глянул с боевой площадки вниз на стену забитую людьми. Сказал:

- Знаешь, надо убрать народ со стены. Если татары сейчас начнут стрелять - будет худо.

И правда. Ратьша все время забывал, что луки у татар бьют далеко. А народ на стене стоит плотно. При обстреле все за заборолами не укроются. Он обернулся к стражникам, все еще стоящим возле самострелов.

- Гоните толпу со стены, - приказал. - И скорее.

Поняли те угрозу, нет ли, но приказание начали выполнять сразу, не задумываясь. Да вот только народ их слушать не больно хотел - не насмотрелись еще на то, что за стенами творится. Те, на которых стража давила, подавались назад, но задние упирались, не пуская к лестницам, ведущим со стены. Дело застопорилось. Поднялся недовольный гомон. И тут из-за Соколиной горы показался отряд татар. С сотню человек. Низенькие лошадки неслись вскачь, разбрасывая в стороны комья грязного снега. Снова сами монголы? Судя по лошадкам и одежде, похоже. Эти стрельнут, так стрельнут!

- Вниз! - заорал Ратислав, так, как орал, отдавая приказы воинам в битве. - Вниз со стены! Стрелами побьют!

Нет. Не вразумил. Да и чего взять со смердов, детворы и женок. В битвах не бывали. Да и поотвыкли здесь в сердце рязанских земель от набегов степняков - давненько они сюда не захаживали. Дальше приграничья храбрецы и удальцы рязанские их не пускали до недавнего времени.

Слишком близко к краю оврага монголы подъезжать не стали. Переведя коней на рысь, они начали заворачивать их влево, закручивая обычную для конных стрелков карусель, в самом широком месте Засеребрянья, там, где в теплое время года жители его выпасали уток кур и гусей. Там еще имелся небольшой прудик для водоплавающих пернатых. Мелкий, сейчас наверное уже промерзший до дна.

Мгновение спустя, по людям, столпившимся на стене, ударили стрелы. Летели они не густо, но весьма метко. Залетали ровнехонько в бойницы между заборолами. Ни одна в заборола, или в крышу, прикрывающую боевой ход, не угодила. Закричали раненые, завопили перепуганные бабы и детвора. Народ колыхнулся от наружной стороны стены, уперся в пристенок, прикрывающий внутреннюю сторону  боевого хода. Кто-то не удержался, опрокинулся через него, упал внутрь стен, кто-то спрыгнул туда сам. Некоторым повезло - угодили в сугробы снега, сметенного со стены. Эти даже не покалечились. Другим повезло меньше и они, в горячке отползали подальше, волоча сломанные конечности. Кому-то совсем не повезло. Эти лежали под стеной неподвижно.

На самой же стене гуляла смерть. Стрелы впивались в бестолково мечущуюся, топчущую упавших, толпу. Ратьша, в бессилии скрипя зубами, смотрел на все это. Что-то кричать, приказывать было бесполезно - никто бы все равно его не услышал. Стрелы продолжали сыпаться, собирая обильную жатву. Самые сообразительные начали пробиваться к лестницам, ведущим вниз, другие, поняв где безопасно, укрылись за заборолами, кто-то кинулся в открытую калитку башни.

Понемногу движение на стене замерло. Спрятавшиеся за заборолами, прижались к ним, боясь шевельнуться, упавшие на пол случайно, или намеренно, кому не хватило места за заборолами, придвинулись к внешнему пристенку, расположенному меж заборолами, доходящему взрослому мужу до пояса. Мертвые, прошитые стрелами, или затоптанные в давке лежали недвижно. Только раненые корчились в лужах крови.

- Что б вас... - выругался Ратьша, сам толком не понимая, кого имеет ввиду - бестолковых соплеменников, так глупо подставившихся под стрелы? Татар? А быть может себя, вовремя не сообразившего согнать со стены зевак?

Он глянул, на продолжающих крутить смертоносную карусель степняков, потом на забежавших, спрятавшихся от стрел внутри башни, стражников. Рявкнул:

- К самострелам!

Сам тоже не удержался - ухватился за ближний затинный самострел, оказавшийся заряженным и направил его в сторону гарцующих монголов. Хоть большого опыта стрельбы из этого оружия у него и не было, но душа жаждала мести. И он попал. Самострел дернулся, выпуская стрелу весом в добрых две гривны. Хорошо видное красное оперение устремилось за овраг и скрылось внутри крутящегося колеса конных стрелков. Сначала ничего не произошло. Ратьша уже, было, подумал, что стрела пропала зря, но вот из плотного строя выкатился один из всадников. Коник его, словно пьяный, встал, пошатываясь, а потом упал на бок, судорожно взрывая копытами снег. Всадник успел соскочить, погрозил зло луком в сторону башни, а потом, неуклюже переваливаясь, но довольно шустро посеменил прочь, огибая продолжающих крутить карусель степняков.

Ударили еще четыре самострела, расположенных на боевой площадке башни. Две стрелы, выпущенные из них тоже нашли цель. Одна, так же как и ратьшина, угодила в коня, вторая вынесла из седла всадника. Ровная до сих пор карусель степняков всколыхнулась, подаваясь подальше от огрызающейся страшными стрелами башни. Но подальше движению карусели мешали еще не разобранные заборы и строения Засеребрянья, потому карусель встала. Монголы рассыпались в лаву, укрываясь за заборами и продолжая обстрел. Но теперь они находились от стены далековато, потому меткость заметно упала. Все больше стрел с глухим стуком втыкались в заборола и крышу.

Почуяв слабину, прячущиеся и боящиеся до сих пор даже пошевельнуться зеваки, начали по одному, по двое, пробираться к лестницам, ведущим вниз со стены. Мало помалу стена очистилась. Осталась только редкая цепочка стражей, хоронящихся за заборолами, раненые и убитые.

Ратислав и четверо стражников продолжали обстреливать монголов из самострелов. Те, поняв откуда исходит угроза, сосредоточили стрельбу на башне. Далековато для них было, но, все же то одна черная стрела, то другая влетали в неширокие бойницы. Вот зашипел от боли один из стражей, которому стрела угодила в незащищенную кисть руки. Другая, звякнув, ударила в шлем второго. Не пробила к счастью - далековато, все ж. Одна из стрел достала и Ратислава - угодила в оплечье. Тоже не пробила. Они продолжали отвечать и ответ их был куда как внушительнее: четверых всадников уже достали, хоть малой толикой, да отплатили находникам, за смерть горожан.

 

В конце концов первыми сдались монголы. Или они просто опустошили колчаны? Так ли, иначе, но вскоре проревел сигнальный рог и степные всадники прекратили стрельбу, развернули коней туда, откуда примчали - на дорогу, ведущую за Соколиную гору и дали скакунам шпоры. Убрались быстро, уже во время скачки сбиваясь в плотную кучу. Вслед им стрелять не стали - и так перевели уйму боеприпаса.

Невольники из хашара продолжали копать ямы, разбирать заборы и строения. Надзирающие за ними татары держались с опаской, подальше от башни, постоянно перемещаясь, чтобы не дать толком прицелиться. Но за работниками следили зорко, и когда еще пара парнишек лет по тринадцать-четырнадцать тоже решили испытать счастье и добежать через овраг до стены, споро утыкали их стрелами. Ратислав снова только зубами скрипнул. Остановил стражника, бросившегося к самострелу:

- Оставь. Все равно промажешь. Стрелу зря переведешь.

Тот послушался. Только в ярости ударил кулаком в бревенчатую стену возле бойницы. Еще раз и еще... Ратислав обернулся к безучастно стоявшему у дальней стены башенной площадки Гунчаку. Сказал:

- Пойдем отсель. Надо отряд собирать. Могут ведь и на приступ кинуться.

Половец покачал головой.

- Не кинутся. Пока изгородь вокруг града не возведут, на приступ не пойдут. Я знаю. Видел... Да и после изгороди... Сначала пороками будут стены жечь-ломать. Без этого ходили на приступ при мне только раз. И то - послали на стены огузов в наказание. Те накануне плохо показали себя в битве. Ну так полегли почти все: бегущих от стен монголы расстреливали и рубили.

Гунчак тяжко вздохнул. Потом добавил:

- А идти, пойдем. Делать здесь нам и впрямь нечего. Без нас управятся. Такое сейчас твориться вдоль всей городской стены.

Половецкий хан оказался прав. Работы по возведению ограды начались вокруг всего города. Добрались монголы и до Подола - узкой полосы земли между Окским откосом, на котором стояла западная стена города и берегом Оки. Полоса эта была плотно застроена, и сейчас пленники из хашара, подбадриваемые монгольскими плетями, споро разбирали строения, копали ямы для кольев ограды. Надзирающие за хашаром воины близко к откосу старались не подъезжать, чтобы не получить со стен неприятный гостинец. Гарцевали на окском льду. Иногда подъезжали по одному по двое к толпе на рысях, хлестали работающих не достаточно усердно и тут же устремлялись прочь. Попыток бежать пленники даже не предпринимали - взобраться на политый водой, ледяной откос, если и было возможно, то не быстро и с большим трудом. Собьют стрелой в самом начале подъема.

Все это увидели Ратьша и Гунчак, когда шли по окской стороне стены Среднего города. Так добраться до княжеского двора пешком было быстрее и легче. Прошли Межградие - лощину между Средним городом и Кромом, окруженную со всех сторон стенами.  Межградие уже было заполнено скотиной, пригнанной из окрестностей беженцами. Мычание, блеянье и рев голодной и недоеной животины поднимался снизу до самых стен, глуша разговор.  Там же суетились бабы, кто с охапками сена, кто с торбами зерна, кто с ведрами - кормили, поили, доили свою живность.

Когда вышли по стене на окский откос,  Ратислав примерно прикинул количество работающих внизу на Подоле невольников. Выходило никак не меньше тысяч трех. Да, хоть и подневольно трудятся, а закончат быстро - завтра-послезавтра, не позднее. Надзирало за работниками сотни три монголов. Именно монголов. Видать своим союзникам они такое важное дело доверять не хотели. Большая часть их гарцевала, как уже сказано, по льду Оки. Какая-то часть добралась до противоположного берега. Там в морозной дымке можно было рассмотреть десятка три шатров, разбитых среди прибрежного кустарника. От шатров поднимались дымки костров - должно кашеварят. Да и обогреться, то одна стайка степняков туда отправляется, то другая - морозно. Пленники, закутанные в рванину работали без отдыха и обогрева. Их хоть кормят?

 Ратислав, в который уже раз, горестно вздохнул. И ведь не поможешь ничем. Хотя... Есть ведь на откосе Борисоглебские ворота. Есть Оковские. Попробовать вылазку через них сделать. Глядишь, кого-то из полона и удастся спасти, завести в град. Но нет: пока воины будут спускаться по врезанным в откос дорогам, тоже, кстати, политым застывшей на морозе водой, постреляют татары половину. А вторую половину при возвращении заодно с освобожденным полоном.

Разве ночью попробовать? Небось заставят и ночью работать невольников? Да и ночью будет почти что то же. Людей положишь, а никого не спасешь. Нет, здесь вылезать бесполезно. Если пробовать, то на исадской стороне. Хотя и там - ров, два ряда надолбов. Заваливать, рушить? Долго, да и татарам работу облегчить... Не спасти полон. Не спасти... Город бы удержать.

Ратислав отвел глаза от копошащихся мурашами внизу под откосом людей. Зашагал дальше по стене. Гунчак неслышной тенью последовал за ним. Половецкий хан ничего не говорил и  боярин был ему за это благодарен - любое слово сейчас не кстати.

Чтобы не видеть обреченных сместился ближе к внутреннему краю стены. После верхотуры откоса земля с этой стороны стены казалась совсем близкой. А крыши осадных клетей так и совсем рядом, буквально рукой подать. Из продухов клетей поднимался дым - старосты городских концов заселили уже сюда пришедших с окрестностей Рязани беглецов. Они помалу обживались. Бабы сновали туда-сюда, стараясь обустроить осадный быт, вездесущая детвора с азартными криками играла в свои, только им понятные игры, пытаясь время от времени забраться на стены. Стража не пускала: хватит того, что случилась около Серебрянки.

Миновали башню, соединяющую стену Столичного города со стеной Среднего. От нее повернули налево и саженей через сто пятьдесят уперлись в воротную башню Спасских ворот, соединяющих Средний и Столичный город. Сошли вниз, через опущенный пока подъемный мост перешли глубокий и широкий ров, оказавшись совсем недалеко саженях в ста от Спасской площади с расположенными на ее краю княжьими хоромами. Сбор для своих воинов и епископских чернецов Ратьша назначил в княжьей гриднице. Туда и направились.

На княжьем дворе - сутолока: посыльные, гонцы, воины, бездоспешные, но оружные горожане из ополчения. Этих, правда, немного. Среди этой вроде бы бестолково галдящей толпы видны и монахи-воины. С десяток Ратьша углядел. Эти были одоспешены. И одоспешены хорошо, в добротные кольчуги, нагрудники с оплечьями, наручи. У каждого меч на поясе. Узнал их Ратислав легко: на головах чернецов - клобуки, из под кольчужных юбок - ряса почти до земли. Что, без шеломов владыка решил воинов христовых в бой послать? Воевода подошел к троим из монахов, степенно разговаривающих о чем-то возле коновязи. Ага! Есть и шеломы! За подбородочные ремешки к поясам пристегнуты. Тяжелы с непривычки? Аль сан свой хотят, чтобы все видали? Скорей, последнее. И не иначе Фотий о сем распорядился. Любит епископ подчеркнуть пользу, христианской церковью приносимую. Ну, может и прав...

Ратислав и Гунчак прошли в гридницу. Там и вовсе оказалось тесно: четыре с лишним сотни ратьшиных воинов тут собрались, да полторы, если точную цифирь назвал владыка,  чернецов. Кто-то сидел за столами, кто-то похрапывал на соломе вдоль стен - добирал недобранного сна, а, может, в прок отсыпался. В гриднице стоял несмолкаемый гул голосов. Было душновато - надышали. Пахло едой, сеном и ядреным мужским потом. Хмелем не пахло - видно приказание князя ввести ограничение на выдачу хмельного уже дошло и до сюда. А с утра ему с Гунчаком еще подавали. Или наливают только начальным людям? Ну, по любому Великий князь прав - не дело в осаде хмельным баловаться, особливо воинам. К Ратиславу подскочил Первуша, за которым маячили княжич Андрей с двумя меченошами. Первуша доложился:

- Все наши здесь собраны. Чернецы то ж. - Он радостно улыбнулся. - Сотники тоже тут, трапезничают. Позвать?

- Пусть доедят спокойно, - махнул рукой Ратьша. - И нам с Гунчаком Кобяковичем что-нибудь перекусить принеси - промялись мы с ним знатно, да и на морозе харч быстро сгорает.

Первуша мухой метнулся к кучкующимся возле дальней стены, соседней с кухней,  девкам-подавальщицам, быстро сказал им что-то. Потом так же быстро прошел к воеводскому столу, никем не занятому, стряхнул кольчужным рукавом невидимые крошки, замахал руками - сюда, мол.

- Ну, пошли поснедаем, - проговорил Ратислав и неспешно направился к столу.

За ним - Гунчак с княжичем и следом оба юных меченоши. Воины, оказавшиеся у Ратьши на дороге, почтительно расступались. За стол сели воевода, половецкий хан и княжич. Все три меченоши остались стоять за спинами господ. Был бы Ратислав один, не чинясь, усадил бы своего Первушу рядом - чего там! Но за столом сидели княжич и Гунчак. Как они посмотрят на такое нарушение обычая? Гунчак-то - ладно, претерпел бы, а вот княжич... Взыграет гонор, смутит меченошу. Ничего, потом поснедают. Время есть.

Девки принесли еду. Из запивок только сбитень, квас и настоеная на родниковой воде мятая клюква. И впрямь хмельное под полным запретом. Оно, конечно, правильно, но с морозца чего-то такого хотелось бы... Впрочем, горячий духмяный сбитень тоже с мороза хорош! Поели. Ратислав оглянулся на Первушу. Тот голодными глазами глядел на снедь. Увидев, что воевода на него смотрит, торопливо отвел от стола взгляд. Неужто так с утра и не емши? Вот ведь! Не проследишь, так и помрет с голодухи!

- Зови сотников! - буркнул Ратьша. - Поели уж наверное. Пусть сюда к нам за стол идут. А сам... Сам бери этих двух, - он кивнул на княжичевых  меченош и идите поешьте. Голодный, чаю, с утра?

Первуша виновато улыбнулся и кивнул.

- Ну чисто глуздырь, - попенял Ратислав. - Беги уже!

Сотники подошли в скорости, видно есть закончили давно и только ждали зова воеводы. Расселись за столом напротив Ратьши, княжича и Гунчака. Пятеро были из сотен, приведенных в Рязань Ратиславом, шестой начальствовал над полутора монашескими сотнями. Ратьша с интересом, без всякого стеснения начал его разглядывать - новый человек, а с ним в бой идти, какое тут стеснение. Монаший сотник, впрочем тоже на Ратьшу смотрел внимательно, со странным выражением на лице и, как водится у слуг божьих, очи долу не опускал.

Лицо монаха воеводе было смутно знакомо. Где-то когда-то он его определенно видел. Но было то давно. Лицо худощавое с темной обветренной кожей, глаза серые с хитроватым прищуром, нос крупный хрящеватый, темно-русая борода до глаз с изрядной проседью. Тело под панцирем, чувствуется, крепкое, жилистое, тело воина. И даже воина не бывшего. Не иначе из монастырской стражи чернец. Но где же он его видел? Нет, не вспомнить. Должно, давненько то было.

Пятерых войсковых сотников Ратислав помнил. Помнил даже их имена. Трое до приграничной битвы ходили в полусотниках. Видно, гибель множества начальных людей в той битве позволила им подняться. Но вои были добрые, место свое заняли по праву. Двое оказались сотниками из старых. Тоже ничего плохого о них воевода сказать не мог. Хорошо!

 

- Сказывайте, сколько воев в сотнях, как с оружием? - после недолгого молчания произнес Ратислав.

Первым начал отвечать самый старший - Епифан, дородный муж к пятидесяти годам. Из старых гриденных сотников. Сотником был уже не менее десяти лет. Когда Ратьшу только в новики определили, тогда его и назначил Великий князь. Погладив сивую бороду, почти лежащую на объемистом животе, Епифан гулким, как из бочки голосом, сказал:

- Восемь с десятков ровно у меня. Все вои справные. Семь десятков - великокняжьи гридни. Остальные прибились. Кто из гридней удельных, кто из детских боярских. Но про этих тоже ничего плохого не скажу. Брони, оружие в порядке. Стрел по два колчана в княжеской оружейной выдали. С заводными конями плоховато. Не у всех даже по одному имеется, - Епифан замолчал, повел могучими окольчуженными плечами.

- Ну, заводные нам теперь вряд ли понадобятся здесь за стенами, - кивнув, отозвался Ратьша. - У тебя что? - спросил он у второго старого сотника Бирюка.

Старым тот был только по сроку службы в сотниках. Лет восемь, если Ратислав правильно помнил. Годами же Бирюк едва перевалил за тридцать. Лихой был гридь в свое время. И умом не обижен. За то и возвысил его князь Юрий.

- У меня почти полная сотня, - ответствовал сотник. - Без двух человек. Правда, гридей едва половина, остальные кто откуда. Коломенские, муромские, пронские. Из детских в большинстве. Полтора десятка оружны так себе: панцири плоховаты, клинки то ж, щиты побиты. Копий совсем нет. Но с копьями у всех - беда.

- Да-да, - загомонили разом все сотники кроме монаха. - С копьями беда.

- Подрастеряли в боях да от погони уходя, - добавил, когда все затихли, Епифан.

- Про копья с князем поговорю, - кивнул Ратислав. - Народу вооружили много, но может, найдет еще в кладовых запас. Хотя, на стене с мечом драться и сподручнее, но все равно, спрошу, а то кто знает, как оно там сложится.

- У тебя как с этим? - спросил Ратша у чернеца-сотника. - Прости, не знаю твоего имени-прозвания.

- Иоанн во Христе, - ответил тот хрипловатым голосом. - А в миру когда-то кликали Прозором. Так и называй, воевода, коль ноне опять кровь лить нас Владыка определил.

Вот опять! Ведь слышал же имя это когда-то, подумалось Ратьше. Наморщил лоб, вспоминая. Нет - ускользает... Монаху же ответил, внезапно загораясь злостью, оттого ли, что не вспоминалось, где встречались с чернецом, оттого ли, что тот смиренен излишне.

- Кровь ты будешь лить нехристей-агарян, кои в нашу землю с войной пришли. Вишь, столбы дыма по всей округе? Это города, села да деревни горят! Людей под стенами видел? Что с ними татарва делает, знаешь? Так поди посмотри!

- Слыхали, в Засеребрянье стычка была, - все так же гулко подал голос Епифан. - Бают, и ты там с половчанином был. - Сотник кивнул на Гунчака. - Кто чего толкует. Может обскажешь сам, боярин?

Злость погасла. Вовремя вмешался мудрый сотник: ссориться перед боем с тем, кто тебе будет спину прикрывать - последнее дело. И чего разошелся? Ну а и тот чего тоже со своим: "не убий", "не укради". Нашел время! Однако отвечать было надо: все сотники и монах в том числе, воззрились на Ратьшу. С азартным любопытством уставился на него и княжич Андрей. Хвалиться особо было не чем и воевода коротенько рассказал, что с ними приключилось у Соколиной горы.

- Да... - протянул чернец. - Сильный супротивник татары.

- Ничего, - стараясь сдерживать опять вспыхнувшую было неприязнь, ответил Ратислав. - Умирают, как и все люди. Голова одна, не две. И цвет их кровушки я уже повидал. И не только я один. Ладно. Давай дальше. Что у тебя, Дарко?

Дарко был из бывших полусотников. Молодой, меньше тридцати весен. Воин добрый. У него под прапорцем оказалось восемь десятков без одного человека. Великокняжьих гридней три десятка, остальные - с бору по сосенке, но все с оружием и в неплохих бронях.

У следующего новоиспеченного сотника Власа воев девять десятков с половиной. Тоже прибившихся кто откуда. И у последнего бывшего войскового пятидесятника, а теперь сотника Гаврилы имелось девять десятков и еще трое. У этого великокняжеских гридней имелся всего десяток. С вооружением дело обстояло хуже всех.

Да... Не минешь - придется идти на поклон к Корнею, просить воинскую сброю. Ведь наверняка приберег прижимистый княжий тиун какой-никакой запасец на всякий случай. Вот только захочет ли дать? Ну да ладно, упросим - всегда с ним ладили, поладим и теперь.

- Понятно... - протянул, помолчав, Ратислав. - Ну а ты чем порадуешь, мил человек? - обратился он к Прозору, епископскому сотнику.

- Под моей рукой полная сотня и еще четыре с половиной десятка людей, - ответствовал чернец. - Все конны и оружны. Хорошо оружны, - добавил, чуть помолчав.

- Это да, видел, - согласился Ратьша. - Оружны слава Богу. Или, пожалуй, скорей, слава стараниям епископа Фотия.

- И его то ж, - чуть усмехнувшись, согласился Прозор. - Но и вся братия монастырская старалась. И не только нашего монастыря.

- Понятно-понятно, - поморщился Ратьша. - Так, сколько же это получается, - потер он лоб тыльной стороной шуйцы. - Повторите каждый у кого сколько.

- Не надо, воевода, - подал голос княжич. - Я счел уже. Четыре сотни и полусотня без пяти человек воев. Ну и монастырских сотня и тоже полусотня без пяти. Всего выходит шесть сотен без десяти воинов.

- Шустер ты цифирь считать, княжич! - восхитился Ерофей. Уж искренно восхитился, или подольститься решил? Не понять.

Щеки Андрея вспыхнули румянцем от похвалы.

- Молодец, отрок, - тоже счел нужным похвалить смышленого княжича и Ратислав. У него-то со счетом во времена оны не ладилось, за что и получал от учителя-монаха частенько березовой каши. - Значит шесть сотен у нас. Давайте теперь подумаем, куда их поставим. В какой части города. Делить ли будем, купно ли держать... Кто как мыслит? - Ратислав обвел взглядом собравшихся начальных людей. Говорить первым никто не спешил. - Ну так кто первым слово скажет?

Первым молвил Епифан. Опять по старшинству. Вот только путного ничего не сказал. Погладив бороду только и изрек:

- Ты воевода, тебе и решать...

- Понятно, - усмехнулся Ратьша. - Еще кто скажет?

Войсковые воеводы молчали, гуляя глазами по столешнице. Сказал неожиданно для Ратислава Прозор:

- Надо плясать от того, в какое место города татары бить будут.

Ратьша кивнул, подбадривая: исполнителей его воли хватает, а надо что б понимали, что делают, для чего, чего делать будут, если его Ратьшу убьют. Кивнул еще раз.

- Давай, давай, говори, слушаем тебя.

- Так вот, - продолжил монах, - если рассудить, то на откос татары точно не полезут: высоко, круто, скользко. Там от них и малые силы отмашутся. Кром тоже хорошо укреплен. И откосами и стенами. Да и возьмут его, что толку - меж ним и Средним городом Межградье, а через него перелезть тоже не просто.

Прозор, кашлянул, прочищая горло. Продолжил.

- Со Средним городом то ж мороки много: с одной стороны окский откос, со второй Межградье, с третьей - овраг с Серебрянкой. А коль и возьмут, меж ним и Столичным градом стена и ров. Стену они, конечно с тылу возьмут, но ров-то остается.

Прозор замолчал, огляделся. Все его внимательно слушали. Ратьша опять покивал подбадривающе.

- Так что получается, силу пробовать они будут на Столичном граде. И, видать по всему, с Исадской стороны. С юга если и ударят, то только разве у Южных ворот, где низко. Там могут...

Епископский сотник опять замолчал. Подождав немного и поняв, что продолжения не будет, Ратьша сказал:

- Что ж, резонно. Я тоже мыслю, что ударят по Столичному граду с юга, или с восхода. А, может, и там и там - воинов у татар много, на все хватит. Потому делать будем так: разделимся на три части. Одна будет стоять у Южных ворот. Где-нибудь у Успенского собора. Пойдешь туда ты, Прозор со своими полутора сотнями. Делить вас не буду. Начальником над людьми тебя оставлю. Человек, как понял, ты бывалый и воины твои тебя знают. Теперь с остальными.

Ратислав повернулся к пятерым войсковым сотникам.

- Епифан с Гаврилой встанут близ Исадских ворот. Старшим - Епифан. - Грузный сотник кивнул. - Бирюк и Влас близ Ряжских. Старший Бирюк. - Кивок. - Себе оставляю сотню Дарко. Помогать буду тому у кого совсем жарко станет. Место себе определяю близ пресечения Борисоглебской улицы и Ряжской. Оттуда смогу быстро помощь оказать любому из отрядов.  Дальше.

Ратислав взял глиняную кружку со сбитнем, отхлебнул, поморщился - остыло. Продолжил:

- Сносится будем через посыльных, потому начальным под рукой не менее трех воинов свободными держать и при добрых скакунах. Лошадей с собой на место берите обязательно. Что б у каждого была - может статься во многие места поспевать придется. И места могут оказаться не близкие. Это мы так рассуждаем, куда татары ударят, а что они кумекают, кто знает.

Ратьша помолчал. Оглядел сотников. Спросил:

- Ясно ли?

- Ясно, воевода, - закивали те.

- Ну, а раз ясно, нечего тянуть. Собирайте людей, берите лошадей и двигайтесь по назначенным местам - вдруг приступ. Хоть хан Гунчак и говорит, что пока изгородь вокруг града татары не возведут, на копье пробовать не будут, но кто знает. Береженого Бог бережет.

Воеводы, кроме Дарко, поднядись из-за стола, отдали легкие поклоны.

- Ступайте, - кивнул им Ратьша. Добавил уже вслед. - С оружием попробую договориться. На постой встанете, где понравится - чаю, потеснятся хозяева за ради защитников. С готовкой снеди распорядится тиун. Пришлет к ужину баб-кашеварок.

- Вот это славно, - расплылся в улыбке Епифан, славившийся своим чревоугодием. - Горячая еда - первое дело для воина.

Сотники вышли, скликая своих людей из гридницы. Вои, поднимаясь из-за столов и вставая с пола, застеленного соломой, потянулись за ними. За столом остались Ратьша, Дарко, Гунчак и княжич Андрей. Меченош из-за двигающихся к выходу воинов видно не было. Видать уселись куда-то за дальний стол. Ждать их не пришлось. Подбежали, встали рядом, ожидая распоряжений. Первуша и второй меченоша княжича, тот, имени которого Ратьша не знал, что-то дожевывали.

- Опять не поел толком, - обращаясь к Первуше, недовольно буркнул Ратислав. - Иди доешь, не горит.

- Не, я все, - мотнул головой парень. - Наелся. - И в доказательство своих слов похлопал себя по животу.

Рейтинг: 0 Голосов: 0 312 просмотров
Нравится
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Добавить комментарий