fantascop

На валах Старой Рязани (не закончено)

на личной

27 мая 2015 - fon gross

Глава 1

 

Пробуждение было тяжким: затылок разламывало болью, во рту пересохло, тело не слушалось. Вместо того чтобы упруго вскочить с ложа, Ратьша, покряхтывая, словно старый дед, откинул с себя полость, из медвежьей шкуры, и уселся на краю. Головушка покруживалась, боль буравила затылок, однако, вставать надо – нужда настоятельно звала в отхожее место. Ратьша набрал воздуху, напрягся и вскинул непослушное тело на ноги. Пошатнулся, поставил ноги пошире, обретая равновесие, и сделал первый шаг. Гладко струганные половые плахи приятно холодили ступни. Он тряхнул головой, поморщился от прихлынувшей боли и решительно зашлепал босыми ногами к выходу из горницы. Потом по коридору до заветной дверцы. Ратьша не любил держать ночной горшок, где спал, потому приказал, в свое время, отгородить рядышком маленький чуланчик. Там стояла лохань с соломой, которую дворовые каждое утро выносили и хорошенько отмывали.

После совершения нужных дел, малость полегчало. Даже голова стала болеть, вроде, меньше. Только жажда мучила по-прежнему. Поскрипывая ступенями, боярин спустился вниз по лестнице и, миновав короткий коридорчик, вошел в трапезную. В просторном помещении дух стоял тяжелый. Длинный стол на полсотни человек до сих пор не прибран: узорчатая полотняная скатерть залита медами и бражкой, завалена обглоданными костями и объедками, вокруг которых вились мухи. По столу лениво ползали осы, то взлетая, то снова плюхаясь на липкие ароматные лужицы пролитого меда. На полу застеленном свежей соломой в самых живописных позах разлеглись вчерашние бражники – дружинники боярина Ратислава. Его, Ратьши дружинники. А вперемешку с ними вятьшие люди сельца – Крепи, расположившегося рядышком с укрепленной боярской усадьбой, носящей то же название. Даже не усадьбы – небольшой крепости, построенной Ратиславом, пять лет тому.

С улицы в широко распахнутую двустворчатую дверь вошла Меланья – боярская ключница, мамка Ратислава, воспитывавшая его с самого рождения. В крупных, натруженных руках она держала приличных размеров деревянную чашу. Не сразу углядев со свету проснувшегося боярина, дошла до середины трапезной и только тут, увидев Ратьшу, нахмурившись, проворчала:

- Что, княжич, болит головушка-то?

- Да не княжич я, мамка, не княжич. Сколько говорено, - поморщившись, привычно возразил Ратислав. – В бояре, это да, пожалован. Смотри, при чужих не ляпни.

- А что мне чужие! – возвысила голос Меланья. – По рождению – княжич, а быть ли, не быть князем, то, как Бог даст.

 И уже потише и поласковей:

- На ко, испей. Чай сушит похмелье-то? Да и от больной головы я туда травок заварила.

Ключница протянула Ратьше чашу. Тот принял ее и отхлебнул. Кисловато-солоноватый терпкий напиток погасил, тлеющую внутри жажду, рассеял туман в голове.

- Хорошо! – крякнул боярин и в несколько глотков осушил посудину. – Благодарствую, спасительница, - возвращая чашу, произнес он. – Все хочу спросить, из чего сие зелье варишь?

- Да уж, сколько разов говаривала, княжич. Да ты, видать, опосля пиров непамятлив. Вот помру, кто тебя с похмелья выхаживать будет? Рассол капустный, да клюква мятая. Хоть это запомни. Про травки даже говорить не буду – ин, без толку.

- Помру, помру, - передразнил Ратислав. – Последняя живая душа, что меня младнем знала. Нет уж, мамка, живи и здравствуй. Да и чего тебе помирать, не старуха ж еще. А давай мы тебя замуж выдадим. Вон хоть за Окула – конюха. - Боярин кивнул, на возникшего в дверях, здоровенного мужика, обросшего дикой черной бородой, с деревяшкой вместо левой ноги ниже колена. – Он хоть и без ноги, но мужик, хоть куда. А на коне, так и любого молодого за пояс заткнет. Ты как, Окул, возьмешь мою мамку в женки?

Услыхав про такую напасть, грядущую на его бедную голову, конюх шарахнулся прочь от двери и быстро, испуганно оглядываясь, заковылял к скотьему двору, изображая, что внезапно вспомнил о каком-то крайне неотложном деле. Дородное тело Меланьи колыхнулось в  беззвучном смехе.

- Замуж? За наших? Уж больно боятся меня здешние мужички. Разве за какого пришлого просватаешь, княжич.

Что да, то да – ключница в отсутствии Ратислава держала боярскую усадьбу, да и прислонившееся к ней сельцо, в железном кулаке. И наказы ее хоть мужики, хоть бабы исполняли только что не бегом. За глаза Меланью величали ведьмой. По правде сказать, было за что. Ратьша привез ее, пять лет назад из разоренного, вымирающего селения  мерьского племени Ивутичей, из которого была родом и его мать. Племя это издревле славилось своими колдунами, да ведьмами. Через то и пострадало от слуг, крепнущей Христовой Веры. Добили ивутичей, впрочем, булгары, совершившие полтора десятка лет назад большой набег на граничившие с рязанскими землями области. Подлили масла в огонь и слухи о несметных сокровищах, которыми с незапамятных времен владели старейшины племени этого, когда-то сильного и славного народа. Один из булгарских отрядов добрался до скрытого в приокских чащобах главного селения ивутичей.  Враги  вырезали сонными его защитников, захватили в полон молодых баб, девок и чад. Старейшин долго пытали, добиваясь, где запрятаны сокровища. Однако находники остались ни с чем. Были сокровища, нет ли – осталось тайной, которую старики унесли с собой в могилу. В ту страшную ночь погибла мать Ратьши, а сам он чудом спасся.

Принятое ключницей сразу по приезде крещение, нисколько не помешало ей творить наговоры и варить колдовские зелья. Но кроме всего этого Меланья успешно пользовала болящих и принимала роды, за что ей все прощалось. А с местным батюшкой Василием они даже подружились.

Тяжкие воспоминания, видно, отразились на лице Ратислава. Заметив, что молодой боярин загрустил, ключница посерьезнела, вздохнула и предложила:

- Пойдем ка, княжич, к колодцу – солью тебе, умоешься, голову остудишь. От дурных мыслей колодезная вода лучше всего. Лучше, разве что, родниковая. Пойдем, пойдем.

И впрямь, студеная вода, вылитая из двухведерной бадьи Меланьей ему на голову, окончательно взбодрила и прогнала, возникшую было, грусть. Ратьша скинул вымокшую рубаху, хлопнул, по бугрящейся мышцами груди, крикнул:

- Сюда плещи!

Мамка, без видимых усилий, вскинула вновь наполненную бадью и плеснула ему на обнаженный торс.

- Ух! Хорошо! – выдохнул боярин. – Теперь – на спину! – и согнулся в поясе.

Получив еще одну бадью воды на спину, Ратислав выхватил у Меланьи приготовленный рушник и с наслаждением растерся. Чувствуя, как прохладный осенний ветерок холодит покрасневшую от растирания кожу, он взбежал по лестнице на площадку смотровой вышки и окинул взором окрестности усадьбы.

Усдьба-крепость, названная им в свое время без затей Крепью, была построена Ратьшей на вершине холма, расположенного на правом высоком берегу речки Прони. Западная сторона холма, подмытая рекой, образовывала высоченный – саженей в тридцать крутой обрыв. Глинистую стену облюбовали для своих гнезд ласточки-береговушки, источившие крутой склон многочисленными норками. Подобраться отсюда к тыну, вкопанному по краю обрыва, наверное, было можно, но с большим трудом. Только кто бы дал спокойно карабкаться на эту верхотуру. Защитникам крепости было чем приласкать со стены незваных гостей.

С северной стороны склон холма тоже срезан глубоким оврагом. На дне его журчала  маленькая речушка, впадающая в Проню и скрытая густыми зарослями ветлы.

Две оставшихся стороны – восточную и южную никакие естественные преграды не прикрывали, но и здесь склоны холма довольно круты, а перед усадьбой выкопан глубокий ров, выброшенная земля из которого образовывала вал высотой в пять саженей. В гребень вала вкопан тын из толстых дубовых бревен, высотой еще сажени в четыре. По внутренней стороне тына идет боевой ход, прикрытый со стороны поля заборолами, а сверху от вражьих стрел и непогоды – тесовой двускатной крышей.

На южной стороне вал прорезал въезд, прикрытый четырехугольной надвратной башней сложенной из тех же дубовых бревен. Внизу башни – ворота шириной как раз чтобы могла проехать телега, а высотой – всаднику проскакать не сгибая головы. Закрывались ворота двумя створками, собранными из толстых дубовых плах и обитыми снаружи железными листами. Дорого, зато прочно – не всякий таран возьмет, да и поджечь их с такой обивкой не просто. А денег у боярина Ратислава хватает. Сейчас обе створки отворены – позднее утро, дворня уже снует туда-сюда.  Ночью, конечно, врата держат закрытыми – места неспокойные. На верху башни – боевая площадка, покрытая четырехскатной тесовой же крышей.

Почти половину внутреннего двора, огороженного тыном, занимал боярский терем с хозяйственными пристройками и жильем для немногочисленной челяди. Задней стеной терем упирался в крепостную стену, выходящую на речной обрыв. Верхнее жилье с горницей возвышалось над тыном сажени на три. Смотровая вышка, с которой сейчас любовался окрестностями Ратьша, вздымалась над крышей терема еще саженей на пять. Оставшееся место внутри стен занимали конюшня, амбар, скотий и птичий двор.  В середине, торчал колодезный сруб. Колодец глубокий. Рыли его приглашенные Ратиславом водоискатели, почти что месяц. Но зато и вода в нем оказалась на диво вкусна и холодна до ломоты зубовной. Хватало ее на все нужды обитателей боярской усадьбы двуногих, четвероногих и пернатых, даже в сухие и знойные лета.

На южном и восточном склонах холма, хорошо отступив от стен крепости, для безопасности от осадников, раскинулись домишки сельца, прислонившегося к боярской усадьбе и взявшего ее имя. Первые насельники появились еще во время строительства терема. Прослышав, что новый боярин не забижает, да еще и дает подъемные, народ потянулся, и сейчас сельцо насчитывало поболе сорока дворов. Год назад всем миром срубили небольшую церквушку. Освятил ее сам епископ Рязанский Фотий, которому боярин приходился крестником. А батюшку, кроткого и безвредного отца Василия, Ратислав сманил из Пронска.

Сельцо делила на две неравные части хорошо наезженная дорога, являющаяся  одновременно, главной улицей. Начиналась она от разборного (на случай осады) моста через ров, сбегала между домов к подошве холма, загибалась влево и там, верстах в двух, уже в лесу, начинавшемуся невдалеке от холма, соединялась с дорогой, ведущей из Пронска в Рязань.

Лесов окрест много. Особенно на противоположном, левом берегу Прони. Леса не густые, светлые, по большей части, лиственные, с часто встречающимися большими полянами. Чем дальше на юг, ближе к дикому полю, тем чаще попадаются и больше становятся поляны, реже становится лес. Еще южнее лес превращается в раскиданные в степных просторах островки рощ и рощиц. Потом пропадают и они, и вся земля становится бескрайней степью, колышущуюся под ветром травяным морем.

На север до самого впадения Прони в Оку, все те же светлые лиственные леса. А вот сразу за Окой, на левом ее берегу, лес другой: темный и густой, все больше хвойный, перемежающийся озерцами и болотами.

Вверх по Проне на юго-западе в пятидесяти верстах – Пронск. Родовое гнездо пронских князей. Отец Ратислава Изяслав Владимирович был одним из них. Ровно двадцать лет назад его убили родные братья Глеб и Константин на злосчастном съезде в Исадах. Там же были убиты пятеро его двоюродных братьев. Ратьше тогда только исполнилось семь весен, но он помнит тот страшный день, когда на телеге, источающей запах смерти, привезли укрытого дерюгой отца. Жили они тогда в городке Ижеславце, расположенном западнее Пронска. После похорон мать вернулась к Ивутичам, забрав с собой сына. Родня со стороны отца не противилась - не ко двору пришлась гордая невестка, с которой, к тому же, жил их сын в браке, не освященном церковью, поскольку невестка все никак не могла собраться принять крещение.  Да и пришибла их вся эта страшная история – убийство двумя братьями третьего.

Ратьша тряхнул головой, отгоняя грустные воспоминания, еще раз окинул взглядом, открывающееся с верхотуры раздолье, и спустился вниз. Зашел в трапезную. Здесь вчерашние бражники уже начали просыпаться. Дворовые девки под руководством Меланьи споро убирали со столов, накрывали их свежими скатертями, несли корчаги с пивом, вином и медами. Не для продолжения пира - и так три дня гулеванили - для опохмела. Почуяв винный и медовый дух, последние, еще не поднявшиеся с пола бражники, зашевелились, кряхтя, в раскоряку добрались до столов, устроились на скамьях и дрожащими руками начали разливать по чашам живительную влагу.  Проснувшиеся раньше и плещущиеся сейчас у колодца тоже потянулись к столам. Девки, тем временем, расставили заедки.

Ратьша, как радушный хозяин, уселся во главе стола. Пить не хотелось – нутро, отравленное хмелем, екало при одном только запахе. Но было надо. Стараясь не дышать, плеснул содержимое чаши в рот, с усилием проглотил. Посидел, прислушиваясь, как оно там – обратно не запросится? Ничего, удержалось. Маленько погодя даже захотелось отведать квашеной капустки. Подцепил щепотью из деревянного блюда, капая ядреным рассолом, закинул в рот. Ух, хорошо! Теперь холодца. Мелания специально поставила поближе. Хренку на него побольше. Заесть ломтем еще горячего утрешнего пшеничного хлеба. Бражники, тем временем, наливали по второй. Вторая пошла много легче. Опять закусили. Приняли третью. Все, обязанность гостеприимного хозяина Ратьша исполнил. Поднялся, поблагодарил всех за оказанную честь и вышел из-за стола. Теперь гости должны были выпить еще по чаше-второй, закусить и расходиться по домам. Оставаться дольше – прослыть невежей.

Боярин вышел из ворот усадьбы, присел рядышком на вкопанную для воротной стражи скамью у самого моста через ров, подставил лицо ласковому утреннему солнышку. Вскоре из ворот потянулись первые гости, собравшиеся до дому. Каждый останавливался напротив сидящего Ратьши, поясно кланялся, благодарил за угощение и отправлялся восвояси. Кому-то хозяин Крепи просто кивал, кому-то поднимался навстречу и отдавал легкий поклон. Это вятьшим людям сельца. Наконец, вышел последний – сельский кузнец. Шел он, выписывая замысловатые крендели – успел набраться на старые дрожжи. Мастер – золотые руки, но на хмельное слаб. Его, зная мужнины привычки, уже поджидала за мостом жена. Дождавшись, подхватила запинающегося супруга и повела вниз по дороге.

Ратьша смачно с хрустом потянулся, покрутил головой, разминая шею, и повернулся, было, к воротам, собираясь заняться насущными делами. В этот момент он заметил, скачущего от леса к холму, на котором стояли сельцо и усадьба, всадника. Похоже, гонец по его Ратьши душу. Решил дождаться тут же на месте. Пока верховой поднялся по склону, из ворот успел выйти боярский ближник Могута. Этот сегодня почти не пил, только пригублял из чаши, чтобы не обидеть застолье. Подошел, встал рядом. Всмотрелся в приближающегося всадника.

- К нам, - кашлянув, произнес он.

- Угу, - согласился Ратьша. – Откуда бы?

- С Рязани. Отрок из молодшой дружины Великого князя.

Боярин кивнул, хоть и не узнал гонца: раз Могута сказал, значит так оно и есть – зрение у бывшего Ратьшиного наставника было на зависть молодым, а память на лица и того лучше. Годков боярскому ближнику близилось к пяти десяткам, но он оставался могуч и крепок, как дуб и в то же время легок на ногу и гибок. В скачке, стрельбе и конном бою ему не было равных, пожалуй, что во всей Рязанской Земле.  Разве, только Коловрат, набольший княжеский воевода мог посоперничать с ним. Сухощавое лицо с глубокими складками вокруг рта обрамлено аккуратно подстриженной темной бородкой с редкими нитями седины, длинные волосы собраны в «конский хвост», глубоко посаженные черные глаза внимательно следили за всадником.

Двенадцать лет тому Великий князь Рязанский отдал Ратьшу, ставшего тогда круглым сиротой, на обучение в десяток степной стражи, которым командовал Могута. Учеником четырнадцатилетний отрок оказался способным. Ратное мастерство давалось ему на удивление легко. Что и не мудрено: на коня Ратислава посадил отец, как и положено княжичу, в пять лет, в то же время началось и его воинское обучение. Перерыв из-за смерти родителя оказался недолгим. В городище ивутичей мать нашла юному княжичу нового наставника из местных. Потом – набег Булгар, гибель матери и ивутичских родичей, чудесное спасение, скитания по лесам. В конце концов, он добрался до Рязани и был узнан своим крестным, епископом Фотием, который и представил Ратьшу пред светлы очи Великого князя, поведав вначале тому историю его не простой жизни. Какое-то время сирота воспитывался с детьми Юрия Ингоревича, а потом князь  отдал его в обучение к Могуте.

К шестнадцати годам Ратьшу, превратившегося в крепкого юношу, поставили десятником. К двадцати – сотником. А пять лет тому Великий князь Рязанский Юрий Ингоревич пожаловал его боярским званием. Пожаловал заслуженно – в бою он не многим уступал Могуте, а в вождении воинских отрядов, знании степи и ее обитателей, превзошел всех своих учителей. Потому к боярскому званию был назначен воеводой степной стражи. Должность хлопотная. Отдохнуть можно было разве только в глухозимье, а как снег сойдет и степь просохнет, только успевай поворачиваться. Сколько пограничных городков да крепостиц раскидано, по постоянно двигающейся на юг, Рязанской границе. Опять же, засечные линии, дальние дозоры. Потом, поездки к дружественным и не очень половецким ханам и старшинам бродников, переговоры, улещивания, угрозы. А уж, если набег случится…. В общем, хлопот много. Могута остался при новоиспеченном боярине ближником – советы многоопытного воеводы всегда приходились к месту.

С такой беспокойной жизнью Ратислав до сих пор не обзавелся семьей. Хоть вымахал в рослого, крепкого, как молодой дубок белокурого красавца, на которого заглядывались,  девки, молодухи и даже зрелые за тридцать весен, обремененные кучей ребятишек, замужние бабы и честные вдовицы.      

Боярин еще раз глянул на скачущего.

- Подождем, - сказал он и снова присел на скамейку.

Могута устроился рядом.

Ждали не долго. Скакун застучал копытами по мосту через ров и через миг, присев на задние ноги и обдав запахом конского пота, был осажен рядом,  с поднявшимися на ноги Ратиславом и Могутой. Запыленный всадник, без брони, из оружия только меч на поясе, спрыгнул на землю и, отдав легкий поклон, произнес:

- Боярин, Великий князь срочно требует в Рязань.

- Что там стряслось такое? – тревожась, спросил Ратьша.

- Мне не ведомо, велено только передать, что б не мешкал.

- Ладно, пойди умойся, поешь. Коня на конюшню сведи, там примут. Обратно с нами поедешь.

Гонец кивнул, взял скакуна под уздцы и повел его в ворота.

- Что ж такое случиться-то могло? – задумчиво протянул Ратислав. – Седьмицы не прошло, как князь сам отпустил меня. Неуж в степи стало не спокойно?

В этом годе с самой весны, только степь просохла, Рязанские дозоры рассыпались по дикому полю, уходя далеко на полдень. Тревожно там было все последние четыре года. С тех пор, как, снова появившиеся с востока татары, затеяли войну с Волжской Булгарией и восточными племенами половцев. Первый раз русичи встретились с ними четырнадцать лет назад в печально знаменитой битве при Калке. На обратном пути потрепанных победителей булгары заманили в засаду и разгромили в дым. Пленных татар продавали по цене баранов, потому и называли гордые Булгары сию битву Битвой Баранов.

Однако не прошло и десятка лет, как татары появились снова, поставили юрты в устье Итиля и начали теснить Булгар. А заодно и мешающих им пасти свои стада половцев. Татары, или монголы, как они сами себя называли, покорили, или пожгли хазарские и саксинские города в дельте Итиля и по северному берегу Хвалынского моря, а потом двинулись вверх по Итилю-Волге.  Шло у них спервоначалу все споро: небольшие булгарские заставы отступали, не принимая боя. Но потом пошли леса. Булгары, к тому времени, соорудили в этих лесах засеки и остроги, а крепостная линия построена там была с незапамятных времен, сторожа богатую Булгарию от жадных степняков. Здесь татар и остановили. Булгары, удерживая их возле укреплений, наносили удары мелкими отрядами, внезапно появляющимися и так же исчезающими в лесной дебри. Потом им на помощь пришли башкирды, кочующие на восход от Итиля. И татары не выдержали, откатились к дельте Волги. Правда, добить их не получилось. Между союзниками начались раздоры – постарались монгольские послы, имеющие богатый опыт по внесению раздоров в ряды своих врагов. Башкирды ушли обратно в степи, оставив булгар с татарами один на один. Но теперь даже с одними ними находники справиться не могли. Три года война сводилась к взаимным набегам, не принося преимущества ни той, ни другой стороне.

Четыре года назад на помощь монголам явился хан Батый. С ним пришли и три его брата. Имен братьев Ратьша не запомнил. Опять татарам удалось потеснить булгар, а Башкирдов даже разбить и покорить. Но снова булгарам удалось отбиться. А в начале прошлого года Батый отъехал в главную ставку монголов, находящуюся где-то далеко на востоке рядом с Богдойским царством, тем самым, откуда возили шелк. Половину этого царства, как говорили купцы, монголы уже завоевали, а со второй, южной, до сих пор длилась война.

Прошлой осенью Батый вернулся, ведя с собой несметное войско. Удара его Булгары не выдержали. Укрепленные линии были прорваны и монголы хлынули внутрь страны. Всю зиму враг зорил Булгарскую землю, истребляя сопротивляющихся поголовно. Несколько крупных городов, в число которых входила столица Булгарии Биляр, отбивались до последнего. Теперь на их месте, говорят, остались только головни и обугленные кости сожженных жителей.

Этим летом какая-то часть завоеватели обрушилась на половцев, громя их в мелких стычках и тесня за Дон.  Сколько пришельцев осталось на Итиле, сколько гоняло по степи половцев, и сколько осталось в Булгарии, никто не знал. Купцы с тех мест не приходили, свои идти туда боялись. А только от купцов во все времена можно было хоть что-то узнать о происходящем в дальних странах.

На Руси, глядя на творимое татарами вблизи ее границ, в этом году опасались вторжения и потому все восточные и юго-восточные княжества к нему готовились. Лето Ратислав метался по степной границе. Но в диком поле стояла удивительная тишина. Словно вымерло все. Половецкие племена, или были истреблены, или откочевали под напором монголов куда-то далеко на запад и юг. Бродников, до селищ которых добирались рязанские дозорые, монголы почему-то не трогали. Сами бродники из этих селищ говорили, что их старшины заключили с завоевателями союз.

К началу осени все как-то решили, что на этот год опасность миновала. Видно хватало татарам хлопот, с продолжающими сопротивляться половцами, буртасами и мордвой, в чьи леса они тоже решили наведаться. Да и осень уже, а осенью кочевники на Русь не набегают. Если только мелкие отряды, на приграничье чуть пограбить. А с большой войной – нет. Ратьша тоже поуспокоился. Хотя, если подумать, с чего бы? Ведь Булгарию татары воевали как раз зимой. Но, с другой стороны, орда из своих степей до Волги и добралась-то осенью, не распускать же ее кочевать по всему дикому полю для прокорма? Да и не все в войске находников кочевать умеют: много воинов у них, по слухам, из народов оседлых. Те же, недавно покоренные, хазары с саксинами, народы Кавказа, народы Хорезмийского и Богдойского царства. Эти в зимней степи, да без припасов, могут и вовсе перемереть. А война, она сама себя кормит. Сейчас орда может долго кормиться булгарской добычей. В общем, в большую войну зимой со степняками не верилось. Ну, покорили зимой булгар, так ведь Русь не Булгария, ее так нахрапом не возьмешь.

Ранней осенью Ратислав прибыл в стольный город обсказать Юрию Ингоревичу каковы дела в диком поле. Гонцов он слал, конечно, чуть не каждодневно, но гонцы гонцами, много ли в послании напишешь. Потому раз в месяц он являлся пред светлы княжьи очи сам. Вот и тут приехал. Разговор вышел долгий, обстоятельный. А в конце князь Юрий вдруг вспомнил, что Ратьша просился по весне после летнего полевания в отпуск. Причина была весьма уважительной: боярин решил, наконец-то, жениться. Невесту сосватали еще прошлой осенью в Муроме. Этому делу немало поспособствовал Рязанский епископ Фотий, продолжающий принимать самое живое участие в делах своего крестника. Свою будущую суженную до того Ратьша ни разу не видел, а увидав и пообщавшись с нею целую седьмицу, коею сваты провели в гостях у ее родителей, прикипел к ней всей душой. Видно изголодавшееся по любви сердце давно ждало того. Была невеста из древнего рода Муромских бояр. Даже Мелания, которую Ратислав взял на сватовство с собой, и очень ревниво относящаяся к его княжескому происхождению, не без ворчания, но невесту  одобрила. Ликом та оказалась весьма миловидна, станом гибка, кожей бела. Синие очи словно заглядывали в самую душу. Исполнилось ей в то время пятнадцать весен.  В скорости  будет шестнадцать – в самую пору замуж.

Вот Юрий Ингоревич, глядя, на исхудавшего и почерневшего от беспощадного степного солнца боярина, и велел ему отправляться в свое имение, передохнуть недельку да собираться за невестой и ее родней: свадьбу решили играть в Рязани. Великий князь, и епископ пообещали помочь в сем деле. А гроза из степи, видно, в этом году уж не придет.

И вот, на тебе, не прошло недели, отпущенной для отдыха, а Князь Юрий вызывает в Рязань. Ой, чует сердце, не к добру. Видно пришли с дикого поля черные вести. Что ж, надо собираться.

- Вели седлать, Могута, - обратился Ратьша к своему ближнику. – Мешкать нельзя.

- Сколько людей возьмем, боярин?

- Думаю никого. Вдвоем с тобой двинемся. Окрест, вроде, тихо. Жеребцы у нас резвые – доберемся быстро.

- Заводных комоней брать?

- Да нет, путь невелик, не успеют притомиться коники.

- Пойду, распоряжусь.

Могута скрылся в воротах. Ратьша еще раз окинул взглядом окрестности и зашагал следом.

 

Глава 2

 

Выехали в полдень. Втроем: Ратьша, Могута и рязанский гонец, назвавшийся Всемилом. К вечеру предполагали добраться до стольного града. Боярин взял под седло своего любимого Буяна, крупного жеребца вороной масти. Конь был хорош на походе, бережно, как ребенка в люльке неся хозяина. Хорош был и в бою, послушный малейшему движению коленей, легко поднимая и всадника в доспехах, и кожаную конскую бронь, защищающую от стрел-срезней. Ездил Ратислав на нем уж пятый год, и не мог нахвалиться. Купил еще жеребенком по случаю, будучи по посольскому делу в стойбище дружественного Рязани Кутлаг-Хана. Продавал коняшку черкесский купец. Торговались, помнится, долго. Ну да какая покупка без торга – не торговаться, себя не уважать, да и продавца то ж. Большие деньги отдал тогда – пятьдесят пять хорезмийских дирхемов. Но не пожалел о потраченных деньгах ни разу. Жеребенок вырос в красавца-коня, за которого Ратьше после предлагали и две и две с половиной сотни.

Лошади были страстью Ратислава. Лошади и оружие. В конюшне Крепи стояла дюжина лошадок, на которых ездил только сам боярин, не давая под седло их больше никому, только разве пастухам для выпаса. Оружие хранилось в боярских покоях развешенное по стенам. Прямые с широкими долами варяжские мечи, поуже и подлинней – франкские, совсем узкие и длинные -  фряжские. Из сабель: массивные, со слабым изгибом булгарские, потоньше и поизогнутей хазарские, саксинские и половецкие, которые друг от друга мог отличить только большой знаток. Ну и гордость боярина – два тонких, хищно изогнутых клинка выкованных сарацинскими мастерами, с извилистым булатным узором на лезвии. Шеломы, брони кольчатые, латные и пластинчатые, щиты деревянные, кожаные с набитыми металлическими пластинами, цельнокованые…. Много чего еще. Имелось оружие и попроще, для вооружения окрестных смердов при набеге из степи. Это добро хранилось с должным уходом в подклетях терема. Связки стрел и сулиц, щиты, шлемы самые разные, но все годные для боя. Брони простые из толстой сыромятной кожи, копытные латы, немного старых, пробитых-прорубленых кольчуг, починенных сельским кузнецом. Ну и копья, топоры, само собой, немного мечей и сабель попроще. Всем этим добром можно было вооружить до полутора сотен ратников.

Откуда такое богатство у боярина весь надел которого, всего-то четыре деревеньки, да сельцо? Все просто – воинская добыча. Мелких стычек с половцами и бродниками за лето по степной границе проходил не один десяток. Не говоря о набегах и ответных карательных походах в степь. Поле боя, как правило, оставалось за рязанцами. С мертвых и пленных сдиралось все до последней железяки. Имущество, захваченное в половецких стойбищах и селищах бродников, собиралось в кучу. Потом добыча тщательно считалась и делилась. Десятая часть по закону шла Ратьше – воеводе степной стражи. Отсюда и  столько трофейного железа накопилось. И не только железа. Так сколько еще продал! Оружие, что в степи, что в соседних княжествах всегда пользовалось спросом и уходило по хорошей цене. Еще выкупы за знатных пленников. В общем, боярин не бедствовал.

По дороге, ведущей от крепости, спустились с холма, свернули налево, проехали березовую рощицу, обогнули небольшой холм, на котором расположилось маленькое сельское кладбище. Двенадцать деревянных восьмиконечных крестов стояло на холме. А чуть в стороне высился камень красного гранита в полтора человеческих роста. Камень нашли на отмели в Проне. Ратьша увидел его, такой необычный для здешних мест, в прозрачной воде и приказал выволочь на берег, обтесать и отвезти на кладбище. Обтесать и отвезти получилось с трудом. Особенно – обтесать. Хотя, и затащить на высокий берег получилось не просто. На само кладбище камень не позволил поставить батюшка Василий. Обычно мягкий и терпимый, здесь он уперся: невместно, мол, языческому символу стоять на православном кладбище.

Ратислав смирился. Символ и правда был, что ни на есть, языческий – в память матери, так и не принявшей христианство. Мать покоилась где-то на дне омутистой речки, на крутом берегу которой стояло, сожженное теперь, селение ивутичей. У этих сородичей Ратьши имелся обычай ставить памятные камни на пустых могилах родичей, чьи тела не удалось захоронить. Боярин своеручно высек на граните символ солнца. Получилось хорошо – вроде душа погибшей мамы поселилась здесь у каменного столба.

Женщиной Аршава – мать Ратислава, была не простой.  Род свой она вела от славных вождей народа ивутичей. А народ сей в глубокой древности даже создал свое государство, которому покорились оба племени мордвы, буртасы и еще какие-то народы, имена которых, по прошествии стольких веков, канули в лету. Рухнуло государство ивутичей под ударами кочевников, хлынувших с востока в незапамятные времена. Звались враги, вроде бы, гуннами.  Какое-то время выжившие прятались в лесных дебрях, смирив гордость и опустившись до уровня окрестных племен. Но память о былом величии передавалась в народных преданиях из поколения в поколение. К несчастью хорошая память оказалась и у лесных народов, в окружении которых теперь жили ивутичи. И память не добрая. Они помнили, что когда-то Ивутичи покорили их и долгое время держали под своим ярмом. Настала пора мести. Несколько столетий продолжалась лесная война. В конце концов, от когда-то могучего народа осталось несколько поселений, смирившихся с поражением, и старающихся жить с соседями в мире. И соседи, наконец-то, оставили их в покое. То ли прошло уже слишком много времени и былые обиды забылись, то ли польза, которую приносили ивутичи, превысила память о тех же обидах…. А польза имелась. В их народе много было колдунов и целителей, которые не отказывали в помощи никому.

Но и после замирения с соседями Ивутичи не воспряли. Народ надорвался под тяжестью, обрушившихся на него испытаний. Детей рождалось мало и еще меньше доживало их до брачного возраста. Потому старейшинами племени всячески приветствовался приток свежей крови в остывающую кровь древнего народа.

Проехали холм с кладбищем, свернули в лес. Разговаривать боярину не хотелось. Сердце сжималось в нехорошем предчувствии дурных вестей, из-за которых Юрий Ингоревич позвал своего воеводу. Пыли на дороге здесь в лесу не было. Потому Ратислав поотстал, пропуская спутников вперед. Могута понял настроение бывшего воспитанника и с болтовней не приставал. Мысли Ратьши снова унеслись в прошлое.

Аршава была прямой наследницей былых вождей. Уродилась она писаной красавицей, что случалось в последнее время среди вымирающего племени не часто. К тому же оказалась обладательницей на редкость сильного колдовского дара. Замуж она выходить не спешила, словно знала, что суженый сам к ней явится. А, может и впрямь знала. Дождалась. Отца Ратьши князя Изяслава.

В те времена Рязанцы совершали очередной ответный набег на земли мордвы, и отряд Изяслава зашел в селение ивутичей. Поскольку те считались данниками мордвы, жителям могло очень не поздоровиться. Даже если сопротивления не было, селение, как правило, сжигалось, а местный люд с носимым скарбом угонялся в Рязанское княжество и там сажался на новые земли. Однако навстречу разгоряченным находникам вышли старейшины с хлебом-солью и Аршава между них. Молодой князь не мог не заметить редкостной красоты девушку. Селение пощадили, а на обратном пути Изяслав снова посетил селище и забрал Аршаву с собой. Ее и двух подруг-прислужниц, одной из которых была Мелания. Старейшины не возражали. Да и попробовали бы они возразить…

С год князь держал красавицу мерянку в тереме наложницей. Потом назвал женой после рождения его – Ратислава. Женой, правда, невенчанной. Потом случилось убийство в Исадах, и мать с сыном и подругами вернулась в родное племя. Потом - набег булгар, положивший конец земному существованию племени ивутичей.

Ратьша хорошо помнил ту страшную ночь. Тогда ему исполнилось уже одиннадцать весен. Рос он крепким пареньком, воспитанием которого занимались со всей тщательностью, как и положено, воспитывать княжича.  Старейшины многого ждали от него, соединившего в себе кровь русскую и мерьскую. Лучшие следопыты учили его читать следы звериные и человеческие, выживать в одиночку в лесу, болоте и степи. Плавать без роздыха целый день, нырять на дно самых глубоких омутов, прихватив тяжелый камень. Охотиться на любую дичь хоть с одним ножом. Своего первого медведя Ратьша взял на рогатину, как раз накануне своей одиннадцатой весны. Некрупного трехлетка, но все ж медведя.

Ночную стражу булгары взяли беззвучно в ножи. Потом стали врываться в дома, убивать сопротивляющихся мужчин, насиловать женщин, хватать имущество. Терем ивутичской княгини стоял на самом краю обрывистого речного берега. С этой стороны частокола у селища не имелось, сам высокий крутой берег служил почти непреодолимым препятствием для врагов. Стража, охраняющая терем, пусть ненадолго, но задержала находников у дверей, дав обитателям терема проснуться, сообразить, что происходит и попытаться спастись. Бежать, кроме как к обрыву было некуда. Полтора десятка человек столпились на краю, не решаясь прыгнуть с почти отвесного откоса. Ратьша в щенячьем азарте собрался, было, схватиться, с показавшимися из предрассветных сумерек воинами в кольчугах и легких, заостряющихся кверху шлемах. Благо саблю, висящую на стене в его спальне, прихватить он успел.

Погеройствовать и, скорее всего, сложить глупую голову, помешала Мелания, звавшаяся тогда до крещения Абикой. Мамка ухватила раздухарившегося княжича в свои медвежьи объятия и так в обнимку с ним махнула вниз с обрыва. Частью пролетели, частью проехали вдоль склона благополучно: не убились и даже не покалечились. Саблю, правда, парнишка потерял. Шлепнулись на мягкий песок, тут же вскочили и, задрав головы, хором заголосили: «Прыгайте! Прыгайте!» Столпившийся наверху народ, видя, что они уцелели начал прыгать. Мелания схватила Ратьшу за руку и потащила к реке. «На тот берег, княжич! Быстрее!» - прокричала она и, буквально, швырнула его в воду. Парнишка заработал руками и ногами. Вода теплая, как парное молоко почти не ощущалась и не очень широкую, хоть и омутистую реку Ратислав переплыл, не заметив как. Противоположный берег был низким, песчаным. В десятке шагов начинался густой кустарник. Парнишка укрылся в нем и впился взглядом в происходящее на реке и том берегу. Чуть погодя, к нему присоединилась Мелания, тоже уже переплывшая реку. Сумерки заметно посветлели, и Ратьше было все хорошо видно.

К этому времени, все беглецы с обрыва попрыгали и теперь на их месте, на краю откоса сгрудилось с десяток булгарских находников, доставших луки и выцеливающих людей внизу. При прыжке повезло не всем. Одна челядинка неподвижно лежала на песке, не подавая признаков жизни. Две с трудом ковыляли к воде, видно покалечив ноги. Одну нес на руках конюх, живший при тереме. Мать, стоявшая прямо под обрывом, казалось, совершенно спокойно наблюдала, как спасаются ее люди. Потом подбежала к лежащей, склонилась над ней, выпрямилась. Видно, помощь той была уже не нужна. Глянула наверх и легко побежала к воде.

Первым стрелу в спину получил конюх. Так и не дойдя до уреза воды. Стрела, пробив его насквозь, достала и девушку-челядинку, которую он нес на руках, соединив их навечно. Конюх умер сразу, упав головой в воду. Девушка какое-то время билась и жалобно кричала. Потом затихла и она. Еще четыре челядинки не успели добраться до реки. В том числе обе покалечившиеся. Мать, каким-то чудом увернувшись от пары стрел, нырнула в черную воду реки. Она была хорошей пловчихой. Из-под воды ее голова показалась уже саженях в двадцати от берега. С десяток челядинок ее опережали.

Булгары били прицельно, не спеша, на выбор. Ни одна из плывущих до противоположного берега не добралась. В том числе и Аршава. Ее достали последней. Сразу двумя стрелами. Саженях в тридцати от берега, с которого наблюдали за всем этим ужасом, Ратьша и Мелания.

Увидев, что мать скрылась под водой, парень вырвался из рук мамки, пытающейся его удержать, и бросился в воду. Хоть  горе и ярость ослепили Ратьшу, он помнил, что с высокого берега его выцеливают враги и потому почти сразу нырнул. Уроки учителей не пропали даром парень проплыл под водой почти до того места, где исчезла его мать. Не выныривая полностью, только высунув из под воды нос и рот, он вдохнул воздуха и снова нырнул. На этот раз, пытаясь достичь дна в поисках утонувшей. Место оказалось глубоким – омут. Уши сдавило. Ратьша сглотнул. В ушах щелкнуло и стало легче. Внизу и правее замаячило что-то белое. Погреб туда и вскоре ясно различил женское тело в исподней сорочке. Рванулся вперед, ухватил, медленно кружащееся тело за плечи, повернул лицом к себе. Нет, это была не мать. Одна из челядинок. Воздух в груди кончился. Ратьша выпустил убитую из рук и устремился к поверхности. Вдохнуть хотелось так сильно, что об осторожности он даже не вспомнил, за что едва не поплатился. Рядом с головой с плеском начали падать стрелы.

Толком не отдышавшись, снова нырнул. На этот раз под водой продержался совсем чуть и никого не увидел. Снова вынырнул. Опять полетели стрелы. Нырнул, совсем не отдышавшись. Кого-то искать в глубине, нечего было думать. Опять же, с пронзительной ясностью он понял, что мать уже не спасти. Даже если стрелы не убили ее, она утонула - слишком много времени пробыла под водой. К берегу, где осталась Мелания плыть было нельзя - подстрелят. Не в воде, так на берегу, пока добежит до кустов. Ратьша поплыл по течению. Благо оно и так отнесло его довольно далеко от стрелков. Опять вынырнул вдохнуть. Рядом булькнуло только две стрелы. Нырнул. Вынырнул в следующий раз уже за речным поворотом, невидимый для булгар.

Выбрался из воды в версте ниже по течению. Долго лежал на прибрежном песке, не в силах подняться. Тело содрогалось от рыданий. Потом заставил себя встать и пошел в чащу. Валятся на виду, не годилось – отряды врагов наверняка рыскали по окрестностям в поисках живой добычи. Шел, куда глаза глядят, ослепленный горем. Углубившись в дебри, забрался в яму под выворотнем, свернулся в клубок и пролежал так до вечера.

К вечеру отчаяние чуть отпустило. Ратьша вылез из ямы, осмотрелся. Понял, где он находится, быстро – окрестности за время жизни в селище излазил вдоль и поперек. Совсем недалеко находилась охотничья схоронка. Парнишка успел добраться до маленькой землянки до наступления полной темноты. Здесь имелся небольшой запас продуктов, но есть не хотелось совершенно. Он улегся на лавке и, поворочавшись, заснул.

В схронке Ратьша прожил три дня. На четвертый решил, что находники убрались из селища, собрал в мешок все, что могло пригодиться, и с утра пораньше двинулся в путь. Добрался до места к полудню. Булгары не стали жечь домов, видно боясь встревожить дымом окрестные селения. Тоже хотели застать их врасплох. Между домами и внутри них лежали трупы. Уже вздувшиеся и почерневшие на летней жаре. Булгары ушли совсем недавно, судя по свежему конскому навозу. Скорее всего, этим утром. Ратьша шел по главной улице, с ужасом узнавая в обезображенных тлением телах, былых знакомцев. На площади у священных столбов лежали трупы старейшин со следами страшных пыток. В дальнем конце улицы показалась знакомая фигура, двигающаяся ему навстречу. Мамка! Парнишка подбежал к последней родной душе, обнял, уткнулся лицом Мелании в грудь и зарыдал.

Оказалось, что той страшной ночью перебили и похватали не всех. Уцелело около трех десятков селян. Вскорости все они собрались в селище. Убитых похоронили, дома подожгли, а жить перебрались в последнюю уцелевшую  при набеге ивутичскую весь. Однако Ратьша здесь больше оставаться не мог. Душа просила иного, и он решил идти в Пронск к родне по отцу, а потом, может, в Рязань. Простился с мамкой, взял припасов на дорогу и ушел. Лесами добрался до Оки, а потом с купеческим караваном до Рязани. Здесь пробился к своему крестному - епископу Фотию, был им признан и пристроен ко двору Великого князя.

Лес расступился, и трое спутников  выехали на большую дорогу, ведущую из Рязани в Пронск. Дорога была хорошо наезжена. Ею пользовались и зимой и летом. В основном смерды из окрестных сел и весей, везущие плоды своего труда на рынки Рязани и Пронска. Торговые гости предпочитали двигаться по реке. Можно было и Ратьше двинуть до стольного града по Проне. Благо у причала внизу под береговым откосом качалась на речных волнах вместительная, быстроходная лодья. Но так получалось дольше – речные изгибы изрядно удлиняли путь. Опять же, хотелось размяться верховой ездой после трех дней пирования.  И, ко всему, боярин не любил плавания на судах: скучно, тело ленится, теряет упругость, ну его…. То ли дело – скачка!

Дорога была сухой. Осень пока дождями не баловала. Потому встали стремя в стремя, чтобы не глотать пыль, от едущего впереди. Коней пустили крупной рысью. Изредка попадались смерды на телегах, видно, едущие с торга. Расторговавшиеся смерды, принявшие чарку другую, резво гнали своих лошадок к дому, спеша порадовать городскими гостинцами домочадцев.

Попробовали вдвоем с Могутой снова порасспросить гонца, и так толком ничего от него не узнав, опять замолчали. Снова мысли Ратислава вернулись к погибшей матери. Незадолго до той страшной ночи она поднесла ему последний свой дар. Колдовской. Обряд этот, передавался в княжеском роду ивутичей от матери к дочери издревле. Еще с тех времен, когда главными в племени были женщины. Но колдовство это действовало только на мужчин. Любимых мужчин. Стоило оно женщине весьма недешево. Сейчас, по прошествии времени, Ратьша был почти уверен, что  гибель Аршавы и стала ценой этого колдовства.

Тогда мать подняла его среди ночи. Не понимающий спросонок, чего от него хотят, Ратьша, тем не менее, послушно пошел за ней и еще четырьмя жрицами племени в лесную чащу по едва заметной тропинке.  Шли долго. Полная луна на безоблачном небе светила так ярко, что шли, не зажигая факелов. Наконец добрались до оврага с обрывистыми известняковыми стенами, позеленевшими от вечно стоящей здесь сырости. В одной из стен чернел вход в пещеру. Женщины запалили прихваченные факелы и двинулись вглубь подземелья. Ратислав шел в середине сразу за матерью. Узкий, спервоначала, коридор потихоньку расширялся и вскоре открылся в огромный подземный зал, потолок которого терялся в темноте. Дошли до его середины. Здесь с потолка свисали две огромные каменные сосульки, сочащиеся водой и  достающие почти до пола. С пола навстречу им тоже росли сосульки. Когда-нибудь они должны будут срастись и образовать  колонны, соединяющие пол с потолком. Рядом с сосульками на гладком, отполированном за сотни лет ногами полу, на каменном постаменте стояла громадная каменная чаша. Мать подошла к ней, протянула факел, и из чаши ударил язык огня, на миг почти полностью осветивший громадный подземный зал.

«Ничего не бойся», - шепнула Аршава в ухо оробевшему сыну. Ратьша немного взбодрился. Но бодрость куда-то улетучилась, когда помощницы матери достали веревки и начали привязывать его между каменными сосульками. Левые рука и нога к одной, правые к другой. Потом, когда они страшными серповидными ножами срезали с него всю одежду, парнишку начала бить крупная дрожь. Снова подошла мать, уже успевшая переодеться в какие-то звериные шкуры. Голову ее венчал медвежий череп без нижней челюсти. Опять наклонилась к Ратьше, обдав запахом затхлого, взявшегося плесенью меха. Снова шепнула: «Не бойся…». Четыре жрицы, тем временем, достали откуда-то бубны и застучали в них. Сначала еле слышно, потом все громче. Мать закружила в жутковатом танце вокруг пылающей чаши. Потом запела на древнем священном языке ивутичей. Ратислав знал его плохо. Конечно, он немного походил на нынешний,  но именно, что немного. Через пятое на десятое парнишка понимал о чем поет Аршава. Она призывала священный огонь своего народа наполнить тело сына и сделать его неуязвимым для всякого боевого железа. Пела мать долго. Ратьша за это время успел успокоиться и начал с интересом оглядываться по сторонам. Похоже, его привели в древнее тайное святилище ивутичей, о котором среди ребятни ходили страшные рассказки. Некоторые говорили, что там даже совершают человеческие жертвоприношения. Вспомнив о таком, Ратьша опять задрожал.

Мать закончила пение. Встала у огненной чаши. Жрицы передали ей большой глиняный кувшин. Она поставила его на широкий край чаши, рядом с пламенем. Достала из под шкур, в которые была одета, мешочек, пошептала над ним. Потом распустила завязки, достала из него щепоть черного порошка и бросила в огонь. Пламя вспыхнуло чуть ярче, потом опало, но из красного стало голубым. Следующую щепоть Аршава бросила в кувшин. Пошептала над ним, бросила еще. Опять пошептала. Добавила третью. Замолчала. Замерла, словно прислушиваясь к чему-то. Выпрямилась. Кивнула ближней жрице. Та вынула из поясных ножен нож с очень тонким лезвием. Подошла, протянула его ивутичской княгине. Мать взяла нож в правую руку. Левую протянула жрице. Та закатала рукав, обнажая руку до плеча. Потом сильно сжала ее выше локтя, так, что вздулась и стала хорошо видна вена на локтевом сгибе. Не колеблясь, мать полоснула ножом по вене. Обильно хлынувшая кровь потекла по руке. Аршава опустила ее над кувшином. Кровь черной струйкой потекла по предплечью, ладони, сжатым пальцам в сосуд.

Ратьше показалось, что длится это бесконечно и забеспокоился, что мать  изойдет кровью. Наконец жрица подала княгине тряпицу, которую та прижала к ранке и согнула руку в локте, останавливая кровотечение. Потом взяла кувшин, взболтала содержимое и опять, запев ту же песню, подняла его над огнем. Держала так до тех пор, пока над горлышком не начал подниматься сизый дымок. Парнишка еще подивился – как матери не горячо держать кувшин так близко к пламени. Наконец, к немалому облегчению Ратьши, Аршава убрала сосуд от огня, снова поставила его на край чаши, сняла с шеи какой-то белый продолговатый, похожий на звериный зуб амулет на блестящей цепочке. Пошептав над ним, опустила амулет в кувшин, держа за цепь. Подержала его там, продолжая творить заклинания, вынула. Белый «зуб» почернел. Мать подошла к Ратьше и, продолжая негромко напевать, повесила амулет ему на шею. Тот оказался ощутимо горячим. Аршава вернулась к чаше, взяла кувшин, опять подержала его над пламенем. Снова подошла к сыну, держа сосуд в левой руке. В правую жрица-помощница вложила ей пучок  липового мочала. Мать обмакнула его в жидкость, находящуюся в кувшине и провела ей на груди Ратьши поперечную линию. Парнишка тихонько зашипел – горячо! «Терпи», - шепнула мать и провела еще одну линию от груди по животу до паха. На этот раз Ратьша не издал ни звука, но глаза застлали слезы боли. Еще линия, еще. Мать, снова запев, рисовала на теле сына какой-то сложный узор. Закончив спереди, перешла за спину. Опять боль ожогов.

Наконец пытка кончилась. Аршава выплеснула оставшуюся жидкость в пламя чаши. Опять полыхнуло. Мать подняла голову к потолку пещеры и что-то прокричала на древнем языке. Потом упала на колени, склонила голову и, бессильно опустив руки, замерла. Жрицы осторожно освободили Ратьшу от веревок, и надели на него чистые порты и рубаху. Подошли к обессиленной матери, тронули за плечо. Та с трудом поднялась, через силу улыбнулась сыну, шепнула: «Все хорошо, пойдем». И они гуськом двинулись к выходу.

На следующий день, все еще бледная, с темными подглазиями мать объяснила Ратиславу смысл ночного обряда. Теперь, оказывается, его тело не может коснуться боевое железо. Конечно, это не значит, что он может очертя голову голой грудью переть на вражьи копья. Колдовство колдовством, но стеречься надо. Действовать заклятье будет, только пока Ратьша носит оберег, который ночью она надела ему на шею. Оберег парнишка рассмотрел сразу, как проснулся. На серебряной цепи висел, вроде бы зуб. Только зуб странный. Большой, длиной почти в полчетверти. Тяжелый, словно из камня, не изогнутый, как клыки хищников, которых он знал. Уже потом, пораспрашивав знающих людей, Ратислав узнал, что такие зубы иногда находят в кусках известняка. Бывает вместе с громадными черепами, из которых они торчат. Как и когда попали в камень эти страшные звери, никто ничего сказать не мог. Уже много позже, когда Ратьша перебрался в Рязань, в беседах со своим крестным епископом Фотием, тот поведал ему о всемирном потопе, погубившем, в том числе и страшных драконов, обитавших тогда на земле. Видно, зуб этот принадлежал такому вот дракону. Драконий зуб, после того, как побывал в кувшине с колдовским варевом, приобрел черный окрас с фиолетовым отливом. Эта краска не стерлась с него до сих пор, спустя полтора десятка лет.

Воевода потрогал сквозь ткань кафтана амулет, который, следуя наказу матери, снимал только в бане. Что ж, драконий зуб, вроде, помогал. Не смотря на все пройденные сражения и немеряное количество мелких  стычек, серьезных ран он ни разу не получил. Легонько цепляли -   было. Так, то были не раны, скорей царапины. Единственный раз половецкая стрела на излете впилась в бедро. Наконечник ушел неглубоко, но оказался с крыльями, пришлось вырезать. А боле – ничего. Конечно, и сам Ратислав старался не плошать. Оружием научился владеть всем на зависть. Доспех надевал всегда, ежели чуял, что грядет заваруха, глупой бравадой не тешился.

Дорога забрала влево и вывела на высокий берег Прони. Река здесь была заметно шире, чем у Крепи. Бодрящий северный ветер гнал по воде частые волны, холодил разгоряченное скачкой лицо. По реке скользили несколько рыбачьих челнов. Белея надутыми парусами, в сторону Пронска шел маленький купеческий караван из трех лодий. Всадники перевели коней на шаг, давая животным роздых. Ратислав снова потрогал драконий клык. Да, такой вот дорогой подарок он получил напоследок от матери.

А вот отца Ратьша помнил плохо: мал был, когда убили родителя. Да и не часто баловал тот вниманием сына. То в разъездах, то в походах. Помнил, что веселый был человек. При его появлении у Ратьши появлялось ощущение праздника. При встрече любил отец подхватить наследника под мышки и подкинуть высоко под самую матицу. Сердце замирало от сладкого ужаса. Помнил, как первый раз посадил его пятилетнего на коня, как гордо сидел он в седле, сверху вниз глядя на больших дядек – отцовых гридней. Больше ничего не помнил. Кроме той страшной, пахнущей смертью, телеги….

Князья Глеб и Константин, дядья Ратислава не получили желаемого от гнусного убийства братьев. Это было слишком даже для, не знающей пощады, длящейся почти непрерывно третью сотню лет, княжеской усобицы. Братоубийц гнали по Руси, как зайцев на псовой охоте. В конце концов, беглецы разделились. Константин осел где-то у черкесских князьков и даже женился на дочери одного из них. Глеб же, привел из степи половецкое войско родственного ему по матери большого половецкого хана Шарука  и осадил Рязань.  Разбил половцев и освободил город старший брат нынешнего Великого князя Ингварь Ингоревич, севший после того на Рязанский стол. Главного виновника убийства братьев Глеба, теперь не хотел принять никто. Через год скитаний по половецкому полю он, как рассказывают, сошел с ума и сгинул где-то безвестно.

Опять перешли на рысь. Дорога вильнула вправо в лес. Река скрылась из виду. Больше половины пути позади, прикинул Ратислав. Глянул на клонящееся к закату солнце. Ничего, до темноты должны успеть.

Последний час снова ехали вдоль высокого берега Оки. Покрасневшее солнце только-только коснулось своим нижним краем горизонта, когда они, въехав на высокий взгорок у берега,  увидели, сияющие в лучах заходящего солнца купола рязанских соборов и, погружающуюся в сумрак, ощетинившуюся у подножья надолбами, крепостную стену.

 

Глава 3

 

Стольный град Рязанского княжества стоял на обрывистом Окском берегу. Сразу за взгорком, на который выехали спутники, внизу у его подножия, пролегал овраг, далеко врезающийся в берег. По дну его протекала небольшая речушка, прозванная рязанцами Черной речкой. Так же звался и овраг. За оврагом вольно раскинулась громада Столичного города – самой молодой, но и самой большой части Рязани. Отсюда с пригорка он был хорошо виден. Западную его сторону ограничивал крутой Окский откос. По краю откоса высилась бревенчатая, собранная из тарасов стена, накрытая тесовой двускатной крышей.

В том месте, где стена, идущая вдоль откоса, резко поворачивала на восток, вглубь берега, в самой высокой части города стояла Дозорная башня. Высота ее - саженей тридцать. В башне три боевых яруса с бойницами для стрельцов. С башни этой можно озирать окрестности верст на двадцать, сторожа приближение врага. От башни стена Столичного города тянется далеко вправо вглубь  берега вдоль Черного оврага, почти на версту и у конца оврага сворачивает на север, в том же направлении, что и береговая стена. Потом простирается в ту сторону еще на версту и соединяется со стеной Среднего города. С этой напольной стороны город не прикрыт никакими естественными преградами и потому, ров здесь особенно глубок, а вал и стена особенно высоки. С напольной стороны в стене имеются двое ворот Ряжские и Исадские, прикрытые мощными воротными башнями.

На стене, идущей по Окскому откосу, кроме Дозорной, тоже имеются две воротные башни. Эти пониже и поприземистее тех, что с напольной стороны. Ближняя прикрывает Борисоглебские ворота, дальняя – Оковские. К Борисоглебским полого поднимается, врезанная в береговой откос дорога. К Оковским таких дорог целых две с двух сторон и ведут они к пристроенной спереди основной башни, башенке поменьше с двумя воротами с боков. Еще одна башня – самая дальняя в Столичном граде, соединяет его стену со стеной Среднего города.

 Средний город намного меньше Столичного и намного древнее. Построили его больше сотни лет тому. Площадка, на которой он находится, немного выше уровня Столичного города, потому крыши строений, там расположенных, кажутся выше. Средний город отделен от Столичного глубоким рвом, валом и стеной. Здесь селятся купцы средней руки и не бедные ремесленники. Дворы стоят тесно – места мало, потому, по-настоящему состоятельные горожане ставят дома в Столичном городе. Поближе к Спасской площади, где расположены княжьи хоромы и терема вятьших княжьих мужей.

Ну и самая маленькая часть Рязани – самая древняя – Кром. Высокий холм-останец, бывшая оконечность мыса, образованного глубоким оврагом речки Серебрянки, прикрывающим город с севера, и берегом Оки. В незапамятные времена самый конец этого мыса отрезали глубоким рвом, размытым и углубленным потом вешними водами и дождями до того, что кусок мыса остался стоять совершенно отдельно, гордо возвышаясь на берегу Оки. Люди здесь начали селиться очень давно. Еще даже до мордвы, веси и мерян. Иногда из склонов Крома вода вымывает странные каменные топоры с аккуратно просверленными сквозными дырами – следы самых древних поселенцев этого места. На Кроме никто не селится. Высоченные стены его и три могучие башни должны служить защитникам города последним оплотом. Внутри стен понастроены осадные клети, склады и амбары с запасами на случай осады. Кром соединен со Средним городом ступенчатыми городнями, перегораживающими  лощину-ров, их разделяющий, и состыковывающимися с башням Среднего города.

Снаружи стен люди селятся в Предградии – между южной стеной города и Черным оврагом, на Подоле – полосе земли между подножием Окского откоса и рекой, и в Засеребрянье – за оврагом, промытым речкой Серебрянкой у подножья Соколиной горы, севернее Крома.

Всадники спустились с холма и двинулись к Полуденным воротам стольного града, единственным воротам с южной стороны. Вот и овраг Черной речки, тянущийся вдоль южной стены. Дорога прорезАла крутую стенку оврага, полого спускаясь к мосту. Гулко простучав подковами по бревнам, всадники переехали мост и начали подъем на противоположную сторону оврага. Подъем, благодаря такой же выемке, что и на противоположной стороне, был не крут. Преодолев его, они оказались на Приречной улице Южного предградия, ведущей вдоль берега Оки к Подолу. Предградие занимало все пространство между Черным оврагом и южной стеной Рязани. Селились здесь самые небогатые жители города: лоточные торговцы, плотники, лодочники, грузчики с пристани и прочий мелкий люд. Дворы, потому, стояли скромные, в одно-два строения, не огороженные заборами, лишь кое-где виднелись невысокие плетни.

Саженей через триста от улицы шло ответвление вправо, ведущее к воротной башне. Вернее, у Полуденных ворот башни было целых две. С этой стороны к городу было подступиться легче всего, особенно для находников, приступающих со стороны реки. Берег, обрушенный оврагом, здесь спускался к воде полого. Городской вал в этом месте устроен хитро: края его, между которыми, обыкновенно, ставилась башня, сходились не встык, а заходили друг за друга, образуя захаб – коридор между валами. У входа в захаб стояла массивная, высокая башня. Ров здесь был широк, но не слишком глубок, каждую весну размываемый вешними водами и дождевой водой, стекающей сверху с высокого берега, и собирающейся со всей протяженности рва Столичного города. Через ров перекинут мост. Широкий. По нему могли спокойно разъехаться две телеги. Разбирать такой мост при осаде долго, проще сжечь. Что, обычно, и делалось.

Проехали и этот мост, подъехали к распахнутым воротам. Кивнув страже, въехали в сумрак воротного хода башни. Ратьша задрал голову. Бревенчатый потолок совсем близко – если привстать на стременах, можно дотянуться рукой. Над головой проплыла широкая щель, в которой виднелись заостренные зубцы нижнего края дубовой, обитой железом, решетки, опускающейся во время осады. Миновав башенный ход, снова выехали на свет. Оказались в захабе. Справа и слева валы со стенами, чернеющими прорезями бойниц. Сзади башня с тремя ярусами для стрельцов, спереди в трех десятках саженей вторая башня, повыше даже первой – с четырьмя ярусами. Плохо придется штурмующим, пробившимся через первую башню, под сыплющимися со всех сторон камнями и стрелами.

Сразу у выхода из второй башни, внутри города, дорога делилась на три. Дорога, идущая прямо, плавно поднималась вверх по склону и вела к громаде Успенского собора, который на фоне, наливающегося вечерней синевой неба, казалось, парил над землей. Всадники повернули коней влево. Улица, на которую они свернули, тоже шла на подъем. Копыта коней застучали по бревенчатой вымостке. Постройки начинались не сразу. За валами оставалось довольно обширное незастроенное пространство. Городские укрепления, в свое время, воздвигались «на вырост». Да вот только три десятка лет назад город взял и пожег Великий князь Владимирский Всеволод, прозванный Большим Гнездом. Пленил он тогда всех, почти что, рязанских князей и вятших людей, которых отпустил восвояси только сын его Юрий после смерти отца. Спустя пять лет. Стены города отстроили на том же месте – благо валы никуда не делись. А вот народишко пораскидало. Большую часть Всеволод угнал тогда с собой и расселил по своим землям. Кто-то вернулся потом, вместе с князьями, но кто-то прижился – остался на новом месте. За последующие четверть века население росло, но не слишком быстро. Потому внутри стен все еще оставалось много места для домов новых горожан. Да и не все, кто хотел бы, могли селиться здесь. Городовой налог, уплачиваемый на содержание в порядке стен, валов и рвов, не для всех подъемен. Потому такие, ставили жилища в Южном Предградии, на Подоле да в Засеребрянье, снаружи городских стен.

Наконец, добрались до первых внутриградских построек. Здесь селился люд побогаче. Дворы стояли солидные, огороженные глухими заборами, с двустворчатыми, покрытыми затейливой резьбой, воротами на улицу. Резьба  не только для красы – еще, чтобы нечистая сила в дом не вошла. Ворота, по позднему времени, все больше закрыты. Да и вообще, народишка на улице немного. Дневные дела закончены – большинство разошлось по домам, ужинать и на боковую. Вставать завтра рано - со светом.   Во дворах, слышно, мычала и блеяла только с выгона, еще не поенная не кормленая скотина. Иногда навстречу попадались крестьяне на телегах, из пригородных деревень, припозднившихся на торге.

Впереди слева показался, Борисо-Глебский собор. Розовые стены его, в свете заходящего солнца, притягивали взгляд телесной теплотой и манили зайти под свои своды. Когда собор встал перед всадниками во весь свой не малый рост от подошвы до маковок крестов, гонец Всемил снял шапку и перекрестился. Его примеру, чуть замешкавшись, последовал и Ратислав. Глядя на боярина, то же проделал и Могута. Не слишком ловко – не часто совершал ратьшин ближник крестное знамение.

Поблизости от собора на краю небольшой площади, раскинувшейся перед центральным входом в храм, располагался епископский двор. Крутая крыша его терема высоко вздымалась над тыном изгороди. Из открытых ворот выезжал возок в сопровождении двух конных гридней, едущих без броней, только с мечами у пояса. Возок принадлежал епископу Фотию.  Боярин привстал в стременах, снял шапку и махнул ей долу, приветствуя крестного. Возок остановился, открылась дверца, из которой выглянул епископ. Узнав Ратьшу, Фотий сделал знак приблизиться. Боярин, дав коню шпоры, подскакал к возку, резко осадил жеребца рядом с вышедшим наружу крестным, спрыгнул с седла, в два шага приблизился к священнику и склонился под  благословение. Епископ перекрестил, протянул руку для поцелуя. Ратислав почтительно поцеловал епископский перстень и, выпрямившись, глянул в глаза отцу церкви. Глаза Фотия, как обычно, светились добротой и участием.

- Как жив, крестник, как служба княжеская? – голос епископа был мягок и, в то же время, силен – частые проповеди с амвона слабым голосом не изречешь. – Когда за невестой собираешься?

- Жив, покуда, твоими молитвами, крестный, - с почтением в голосе, ответил Ратьша. – А с невестой – не знаю: Великий князь призвал, вот спешу к нему. А сам-то, куда собрался, отче, на ночь глядя.

- А туда же, сын мой, - после короткого молчания отозвался епископ. – В княжий терем. Похоже, по одному делу собирает нас Юрий Ингоревич.

На лице Фотия проступила забота. Покачав головой, он спросил:

- Аль злые вести с дикого поля пришли? Сам-то ничего не слыхал?

- Пока полевал, все спокойно было. Даже слишком спокойно, - подумав, ответил боярин. – Только я уж неделя скоро, как оттуда. Четвертый день сижу в усадьбе.

- Бражничали, небось, - построжел голос Фотия.

- Не без того, крестный, - пожал плечами Ратислав. – Куда ж тут денешься – воям роздых нужен после службы.

- Роздых, - проворчал епископ. – Хмельное пить, да девок валять, вот ваш роздых. Молиться, наверное, и не молитесь?

- Ну-у-у… - протянул Ратьша.

- Ох, погубите души свои, воины, погубите. Требы, хоть, своему Перуну не приносите? А, Александр?

Александр – было крестильное имя Ратислава. Хоть и называл его так, пожалуй, только крестный. Ну, еще, во время богослужений в сельской церкви, отец Василий.

- Как можно, крестный! – постаравшись добавить в голос негодования, возмутился Ратьша.

Однако обмануть епископа было сложно.

- Видно, приносите, - горестно покачал он головой. – Что с вами воями делать и не знаю.

И возвысив голос, воскликнул:

- Накличете на Русь-Матушку беду, идолопоклонники!

- Бог простит, крестный, - чуть заметно улыбнулся боярин.

Епископ, тем не менее, эту улыбку заметил. Но больше ругаться не стал, только снова горестно покачал головой.

- Ладно, - продолжил он уже почти спокойно. – Горбатых, видно, только могила исправит. Едем к князю. Заждался уж, небось.

Святой отец забрался в возок, который, громыхая колесами по бревнам мостовой, покатил в сторону Спасского собора, около которого стоял великокняжеский двор и дворы набольших княжих мужей. Ратислав со спутниками порысили следом,  не обгоняя, чтобы не обидеть владыку.

Проехали торговую площадь у Оковских ворот. Торговый люд уж весь разошелся. Покупатели – тем более. Сейчас площадь мели с десяток уборщиков березовыми метлами. Наконец, из-за крыш теремов показались Головы Спасского собора. Чем ближе к нему, тем богаче становились дворы, стоящие вдоль улицы, тем выше крыши теремов. Наконец добрались до Спасской площади и собор предстал во всей свой красе: с золотыми главами куполов, голубыми при дневном свете, но ставшими бирюзовыми, в сумерках, колокольнями, белоснежными стенами, золотыми, с филигранным узорочьем главными вратами. Площадь эта – самая большая в городе, после торговой при Оковских воротах. Здесь проходили все торжественные богослужения по большим церковным праздникам, собиралось городское вече, когда такое было надобно.

Великокняжеский двор стоял через площадь напротив храмовых главных врат. Огороженный трехсаженным дубовым тыном, с бойницами и боевыми полатями с внутренней стороны, небольшой двухъярусной воротной башней. Обе створки ворот распахнуты – ждут гостей. Над тыном в глубине двора высятся крыши княжьего терема.

Возок епископа въехал в ворота. Ратьша со спутниками следом. Сразу за воротами маленькая площадь, вымощенная камнем, на которой Юрий Ингоревич творил суд, когда то требовалось. Прямо за ней терем с пристроями, клетями, подклетями, жильем и высокими горницами с острыми крутыми крышами, затейливой резьбой на стрехах. Справа – конюшни, слева – хозяйственные постройки и жилье дворни. Подъехали к коновязи. Ратислав спешился, бросил поводья Могуте, сказал:

- Проследи, чтобы коней обиходили.

Ближник коротко кивнул.

- Все сделаю, боярин.

Сумерки заметно сгустились. Ратьша двинулся к высокому крыльцу, ведущему, минуя клети с подклетями, прямо к жилью в центральной части терема. Внизу крыльца епископа Фотия уже встречала княгиня Анна Всеволодовна – супруга Юрия Ингоревича, родная сестра  Великого князя Черниговского Михаила Всеволодовича. Статная, все еще красивая женщина, не смотря на свои сорок с лишним лет и пятерых выношенных детей. Священник уже отпил сбитня из протянутой чаши, передал ее своему служке и благословлял, склонившуюся в поклоне княгиню. Выпрямившись, та посторонилась, и старец величаво двинулся вверх по ступеням. А у княгини в руках появилась следующая чаша сбитня, поданная челядинкой, которую она уже протягивала Ратиславу с приветливой улыбкой. Боярин осушил чашу до дна – долгая скачка без роздыха подвымотала. Он бы сейчас и от хорошего ужина не отказался. Но, видно, это потом. Вначале – дело.

- Благодарствую, матушка княгиня. Хорош сбитень, - вытирая усы, похвалил питье Ратьша.

- Спасибо на добром слове, Ратиславушка, - кивнула Анна Всеволодовна. Она всегда относилась к Ратьше по-родственному – сколько годов воспитывался он вместе с ее старшеньким Федором и племянниками при княжеском дворе. – Голодный, небось?

- Немного есть, матушка, - виновато улыбнулся боярин, вновь почувствовавший себя оголодавшим, после изнурительных занятий воинскими искусствами, подростком.

- Возьми-ка пирожок. Как раз и зажуешь, пока до княжей горницы дойдешь.

Она сделала знак прислуге. Одна из девок достала из лукошка, прикрытого чистым полотном, горячий еще пирог и протянула Ратиславу. Тот принял, не удержавшись, отхватил хороший кус и, прожевывая, кивнул.

- Благодарствую, не дала помереть голодной смертью.

- Иди уж, - улыбнулась княгиня. – Собрались все. Вас только с владыкой и ждали. В покои княжеские ступай.

Ратьша взбежал на крыльцо и знакомой с детства дорогой двинулся к великокняжеским покоям. Только успел сунуть в рот последний кусок пирога, как увидел, показавшуюся в полутьме коридора, женскую фигурку. Темноту здесь в теремном переходе, разгоняли редкие масляные светочи, потому он не сразу узнал княжну Евпраксию. С усилием проглотив толком не прожеванный кусок, боярин склонился в поклоне. Шорох одежды, приятный цветочно-травяной запах. Княжна остановилась рядом с ним. Ратислав выпрямился и, с плохо скрытым обожанием, глянул в лицо Евпраксии. Лицо необычное и не привычное для здешних мест. Смугловатое, с черными без всякой сурьмы бровями, длинными черными же ресницами, огромными, как с иконы Богородицы, карими глазами, тонким, с легкой горбинкой носом, яркими пухлыми губами.

- Вечер добрый, Ратьша, - тихим, нежным голосом поздоровалась княжна. – И тебя на совет призвали?

После двух лет жизни в Рязани племянница ромейского кесаря говорила по-русски почти правильно, только иногда чуть коверкая слова и необычно строя речь. Относилась к Ратиславу  княжна всегда тепло: ведь это он два года тому ездил вместе с княжичем Федором, с которым вместе воспитывался при дворе Великого князя, с посольством сватать ее. Путь был не малый. Посольство добралось, аж, до Трапезунда – столицы осколка, некогда великой империи Ромеев, разгромленной три десятка лет назад братьями по вере, идущими в бой с именем Христа. Но Трапезундские императоры не думали сдаваться, копили силы, искали союзников среди соседей, не потеряв надежду вернуть былое величие. Именно в поисках союзников они и начали переговоры с Великим Рязанским князем, завершившимися сватовством и женитьбой его наследника на родной племяннице императора. Юрию Ингоревичу женитьба сына на невесте царского рода тоже была выгодна. Какой-то помощи от ромеев, закопавшихся в своих не простых делах, он не ждал. Такая невестка нужна была для придания старшему сыну большего влияния: Рязанский князь собирался порушить лествичное право наследования, сложившееся на Руси со времен старых Киевских князей и передать стол старшему сыну. Нравилось это не всем, особенно  брату Великого князя Роману Ингоревичу, который по лествичному праву должен был наследовать Рязанский стол, в случае смерти, ныне правящего Юрия Ингоревича.

- И тебе доброго вечера, княжна Евпраксия, - сдерживая волнение, ответил на приветствие Ратьша. – Как здоровье? Как сын?

- Хорошо все. И Иванушка здоров, слава Иисусу, - сказала княжна. – Слышала, совет собрал батюшка. Случилось что?

Сердце боярина екнуло от жалости, столько тревоги и надежды на хорошие новости прозвучало в голосе молодой, едва за восемнадцать весен, гречанки. Для себя Ратислав давно понял, что влюблен в жену своего будущего князя. Влюблен с тех пор, как увидел ее в первый раз в Трапезунде, на смотринах. Влюблен безнадежно – Федор, кроме всего прочего был его близким другом. Потому Ратьша тщательно скрывал свое неуместное чувство. В последний год, после знакомства с Муромской невестой, стало чуть легче. Но стоило только, вот так, лицом к лицу встретиться с Евпраксией, и сердце начинало частить, щеки пылали, голос пресекался.

- Не знаю, княжна, - кашлянув, ответил он, смотрящей на него с затаенным страхом, Евпраксии. – Но, думаю, ничего страшного. Я меньше недели, как с Половецкого поля. Тихо все.

- Дай Бог.

Слова боярина, похоже, немного успокоили гречанку. Она отвела от Ратислава свои огромные нездешние глаза, опустила голову и, легко ступая, заскользила дальше по переходу. Ратьша неприлично долго смотрел ей вслед. Ну да здесь, в безлюдном темном коридоре, замечать такое было некому. Вздохнув, он стряхнул с себя наваждение, навеянное нечаянной встречей, и двинулся дальше.

Дошел до княжьих покоев и кивнул двум стражам, скучающим у входа. Потом толкнул дверь в комнату, где Юрий Ингоревич проводил советы с ближниками. В приемной князя, после сумрака коридора, показалось светло, как днем - в комнате горели больше десятка толстых свечей на поставцах. Три трехрогих подсвечника с горящими свечами, стояли на громадном дубовом столе, занимавшем  изрядную часть помещения. За столом устроились семеро: сам Великий князь, только что появившийся Фотий, княжич Федор, князь Олег – племянник Юрия Ингоревича, набольший воевода Коловрат, тысяцкий Будимир и непосредственный начальник Ратислава княжеский тиун Корней, ведавший княжьим сыском и разведкой. Кроме подсвечников на столе корчага с квасом, с плавающим в ней деревянным резным ковшиком. Вокруг корчаги поставлены глиняные кружки. Кое-кто уже налил себе кваску – давно, видно, ждут.

Душновато в покоях – надышали, да и свечи горят, распространяя приторный восковой дух. Почему-то Ратиславу никогда не нравился этот запах. Подойдя к столу, боярин поклонился Юрию Ингоревичу, кивнул остальным.

- Здрав будь, Ратислав, присаживайся, - кивнул ему Юрий.

Великий князь был хмур и озабочен. И так худощавое его лицо осунулось и посерело. Подглазья потемнели, на лбу залегли глубокие морщины. Этим летом Юрию исполнилось сорок три года, но выглядел он старше своих лет: в волосах и бороде пробивалась обильная седина, от крыльев носа к углам рта пролегли глубокие складки, в углах глаз сетка морщин. Ратьшин ближник Могута, не смотря на свои почти пятьдесят, выглядел заметно моложе. Да, княжьи заботы не красят. Но тело князя все еще крепко. В большие походы дружины он водит сам и даже принимал участие в позапрошлом  годе в рубке с мордвой, на чью землю рязанцы совершали ответный набег.

Ратислав обошел стол и пристроился на лавке рядом с Коловратом. Таясь, поприветствовали друг-друга знаком Перунова братства – стукнулись костяшками кулаков. Покосились на епископа. Фотий, конечно же, заметил языческое приветствие и огорченно-укоризненно покачал головой. Устал бороться отец церкви с языческими обычаями  воинов и, похоже, смирился с этим неизбежным злом.

Коловрат, в крещении Евпатий, муж в самом расцвете мужской силы и красоты. Лет ему  тридцать пять. Мощное тело, красивое, с резкими чертами лицо, обрамленное густой черной бородой без всяких признаков седины. Такие же черные волосы, собранные, как и у Могуты, в конский хвост на затылке. Вообще, Ратьшин ближник и Коловрат были внешне похожи, как братья – старший и младший. Вот только талантом в вождении войска отличались. Могуте сие было не дано, Коловрату же, наоборот, Бог отвесил этого таланта сверх всякой меры. Потому и сделал его князь Юрий главным воеводой, когда тому еще и тридцати не исполнилось. Ко всему, Евпатий был родичем супруги Великого князя – племянником по материнской линии, и переехал в Рязань со своей теткой больше двадцати лет назад, еще подростком.

- Ну что, вроде, все собрались, -  отхлебнув из кружки, произнес Юрий Ингоревич. – Рассказывай, Корней.

Тиун, тучный мужчина за сорок с рыжими волосами и такой же бородой, сцепил перед собой руки, покрытые крупными веснушками, тяжело со всхрапом вздохнул и начал.

- Торговые гости с юга, знаете, с прошлой осени не ходят. Даже степью, а уж по Волге и подавно. Боятся, а может, татарове не пускают. Наши купцы, которые на юг ушли, пропали. Живы, нет ли, Бог весть. Хотя, татары, вроде, купчишек не трогают. Может и живы…

Корней помолчал, тоже хлебнул квасу. Шумно сглотнув, продолжил:

- Бегунцы из Булгара да степи появляются, но рассказать толком ничего не могут. Где татары, куда идут, чего хотят дальше делать? От степной сторожи тоже про них никаких известий. Так, Ратислав?

Тиун, вроде бы, с упреком глянул на Ратьшу. Тот пожал плечами. Потом кивнул.

- Тако было до вчерашнего дня, - еще раз отхлебнув из кружки, сказал Корней. – А вчера твои люди, - он снова глянул на главу степной стражи, но теперь с одобрением, - привезли человека, которого подобрали в Диком поле. Саксина. Этот саксин пробыл пять годов в рабстве у татар. Сбежал, прихватив коня. Недалеко от нашей южной границы конь пал. Шел пешком почти что без еды дней десять, пока наши его не подобрали. Подкормили. А потом он рассказал такое, что начальник дозора посадил его на лошадь и привез сюда.

Тиун опять замолчал, громко посапывая, отпил из кружки.

- Саксин сей был коневодом при брате главного татарского хана Батыя, - поставив кружку, продолжил рассказывать Корней. – Звать брата Шибан. Ездил с ним даже на родину татар, которые, кстати, именуют себя мунгалами. Вернулись сюда полтора года тому. Много порассказал про мунгалов и царство их. Но про то в другой раз. Главное же не в том. Провинился саксин перед своим хозяином: не уследил, напился любимый скакун Шибана студеной воды после скачки. Застудился жеребец. Ждать расправы саксин не стал. Той же ночью свел коня с пастбища и ударился в бега. Но опять суть не в этом, а в том, что дней за пять до того собирались в главном татарском стане, том, что в низовьях Волги, где и он с Шибаном жил, главные татарские начальники на большой совет. Что там решили, рассказал саксину его хозяин, будучи под хмелем.

Корней снова замолчал, переводя дух. Опять отпил квасу.

- Ну не томи, - не выдержал князь Олег. – Что решили-то?

Князь Олег, прозванный в народе за редкостную красоту Красным нетерпелив. Приходится он сыновцом князю Юрию по его старшему брату, бывшему Великому Рязанскому князю Ингварю Ингоревичу, умершему четыре года назад. Юрий Ингоревич дал ему в удел второй по величине город в княжестве – Переяславль Рязанский. Действительно, красив Олег: высок, силен, гибок, красив лицом, белокур волосом. Как похожи меж собой, словно братья Коловрат с Могутой, так, говорят, похожи друг на  друга Олег и Ратислав. Ну да с ними понятно – посчитали они родство, еще давно, оказалось братья в четвертом колене. И не мудрено: Рязанские, Пронские,  Муромские князья все вышли из одного корня.

А тиун, тем временем,  потомив еще чуток и, потерял всю свою степенность и выпалил:

- Решили татарове этой осенью идти на Русь набегом. И ударят попервой по нашей Рязани. Так, во всяком случае, предлагает Батый. Кто-то из царевичей, пришедших из их главного царства, предлагает другое, но Батый имеет большое влияние, говорят, может разговаривать с самим небом, которое у них заместо главного бога. Потому, видать, будет по его.

В комнате повисло ошеломленное молчание. Нет, татарского набега ждали, к нему готовились, но… Каждый надеялся в глуби души: может минует стороной сие зло. Ан, нет, не миновало. Молчание нарушил Великий князь. Он, конечно уже, знал о том, что поведал беглый саксин, потому имел время новость эту принять и обдумать.

- Может и врет бегунец, - хлопнув ладонью по столу, произнес он. – Юрий Владимирский не первый год сносится с татарами. И послы Батыя бывали у него не раз. Пишет князь Юрий, что не хотят татары с Русью воевать. Булгар пожгли-порезали, так это мстили за гибель своих в Битве Баранов. Потому просили и Владимирцев не мешаться в их распрю. Юрий и не стал, хоть  булгары и не раз ему союз против татар предлагали. Половцев били, так они их своими конюхами считают и просто к покорности приводят. А потом, говорят, на угров пойдут. Король их хана Котяна со всей  его ордой на своей земле укрыл, такого татары ему не простят.  

- С нами-то ни о чем не договаривались, - опять подал голос князь Олег. – Вот и вдарят.

- Мы под Владимиром ходим, - возвысил голос Юрий Ингоревич. – Забыли? А вот князь Владимирский помнит. И татар о том упредил. Так что напасть на нас – напасть на Владимир.

- Хитры, говорят, татары, - это сказал уже Коловрат. – Помните, как они разделили аланов с половцами пятнадцать лет назад, а потом разбили поодиночке. А ведь тоже говорили половцам, что не нападут. Да и башкирдов с булгарами. Теперь Владимирскому князю говорят, что побьют только булгар, а его не тронут. Булгар побили, теперь, видать, наш черед! – последнюю фразу он почти выкрикнул.

- Не горячись, воевода! – повысил голос князь Юрий.

Коловрат замолчал, склонил голову, но в глазах его продолжали гореть упрямые огоньки.

- Может ты и прав, - помолчав, уже помягче сказал князь. Не мог он долго сердится на любимого воеводу. – Что делать предлагаешь?

Коловрат глубоко вздохнул, успокаиваясь, и заговорил:

- Готовиться надо к отпору, княже. Запасы в городе пополнить на случай осады, стены, валы подновить, разослать посыльных по уделам да боярским поместьям. Пусть готовят воев и будут в полной готовности встать по первому зову под твои стяги. А, главное, оповестить Юрия Всеволодовича Владимирского о том, что узнали. Да и в Чернигов надо гонцов послать. Я чаю, не откажет твой шурин в помощи, ежели что.

- Вот тут как раз не больно уверен, - проворчал Юрий Ингоревич. – Сам знаешь, Михаил Черниговский с Изяславом Киевским уж который год как грызуться с князьями Галицкими, братьями Даниилом да Васильком Романовичами. И поляков и половцев в свою замятню втянули. А тут о прошлом годе еще и брат Юрия Владимирского Ярослав туда вмешался. Киев занял. Сидит теперь на Великом Киевском столе. Войско изрядное из Владимира туда увел. Так что не до помощи нам теперь Михаилу Всеволодовичу.

- Да какие усобицы, когда вся Русь в опасности от иноплеменного нашествия, - не выдержав, стукнул кулаком по столу княжич Федор. – Замиряться надо да сообща отпор давать.

Горяч Федор. Двадцать четыре весны исполнилось княжичу недавно. Высокого роста широкий в плечах, лицо – кровь с молоком, темно-каштановые волнистые волосы, аккуратно подстриженная бородка. На два года он моложе Ратьши. Но пока жил тот при княжьем дворе, близко сошлись они, будучи еще подростками. Подружились и дружили до сих пор, делясь при встречах самым сокровенным. Жалко встречи стали редкими.

- То легче сказать, чем сделать, - тяжело вздохнул Великий князь. – Ну да попробовать, все же, надо. Упредить, опять же. У татар войско, по слухам, большое. Могут и по Чернигову тоже ударить. Князю Владимирскому отписать, конечно, то ж. Ну и Коловрат правильно сказал – готовиться надо.

Он повернулся к тысяцкому Ждану.

- Что там с городовыми стенами, стражей городовой, оружием для ратников? Люди как из полка городового? Давно сбор-смотр был?

Тысяцкий, крупный матерый мужик за сорок с бородой-лопатой, лежащей на груди, повел могучими плечами и степенно ответил:

- А что стены? Стены в порядке. Трех лет не прошло, как всем миром подновляли. И валы то ж. Рвы углубляли, опять же. Боевого железа хватает, хранится, как должно. Припасы надобно бы пополнить. Ну да урожай нынче хорош, быстро клети набьем. А по людям…

Ждан пожал плечами.

- По весне учили, как положено. Осенью тоже поучим, ежели успеем. Ничего, княже, народ у нас боевой. С копьем-топором с детства обучен управляться – отобьемся, не в первой.

Князь Юрий кивнул.

- Дай Бог, дай Бог. А как владычный полк? – это уже к епископу Фотию.

Тот поднял опущенную голову, поправил клобук и непривычно глухо произнес:

- Дождались-таки кары Господней…

Горестно покачал головой, потом расправил бороду и уже нормальным голосом ответил:

- С полком все хорошо, княже. Три сотни комонников церковь выставит в любое время.

- Ох уж и комонники, - крякнул Коловрат. – Плохо учите воев, владыка. Городовую стражу на лошадей посадить и то толку больше будет.

- Учим, как можем, Евпатий, - построжел голос епископа. - Тем паче, твои бояре в учителях, на них и пеняй.

Коловрат безнадежно махнул рукой и дальше спорить не стал.

- Ладно, хлопнул ладонью по столу Юрий, - какие есть комонники, такие есть. Все лучше, чем ничего. – Готовиться будем. Это понятно. Уж год почти готовимся. Гонцов во Владимир пошлем. Вот только поверит ли нашему саксину Юрий Всеволодович? Сам-то ему не вполне верю. Да и нельзя уже сидеть на месте, ничего не ведая о том, что татарове делают. Стража степная ничего не скажет на это?

В Ратьшин огород камушек. И ведь прав князь – ровно слепые, ничего о супротивниках неведомо. И ведь не сказать, что бездельничает степная стража. Дозоры заезжают в дикое поле, как никогда далеко. Ставших редкими степных обитателей, расспрашивают только не с пристрастием. Без толку – никто ничего толком не знает про татар. Говорят, что из Булгарии ушли на юг в низовья Волги. Часть гоняет половцев где-то юго-западнее степной Рязанской границы. Вроде бы, сколько-то осталось в Булгарии. Вот и все, что известно. Корней тоже не сидит, сложа руки. Хоть купчишки и пропали, Ратислав знает, шлет тиун в степь, да по волге странничков, которые должны доглядывать ворога. Вот только, похоже, и странники ничего путного про татар не узнали. Большинство просто пропадает. И про то Ратьше ведомо. Ну да князь вопрос задал. Надо отвечать. Боярин кашлянул, виновато развел руками.

- Ничего, княже. Словно повымерла степь. Одни бродники на месте и остались. Да и эти ничего толком сказать не могут. Или не хотят. Сам знаешь – на ножах мы с ними, гоним с насиженных мест. Да и с татарами они, говорят, снюхались. Так то, еще тогда, на Калке было. Чего-то им, видно, пришлые наобещали.

- Слышал уже от тебя сие, - проворчал князь Юрий. – Однако вызнать все про татар надо. Так что слушай внимательно.

Он опять прихлопнул ладонью по столу.

- Бери людей, сколько – сам решишь и езжай в дикое поле наполдень так далеко, как понадобится. Узнай, как хочешь, все о татарах: где они, сколько их, чего делать думают. Не надо никого расспрашивать, доберись до самих татар, языка возьмите, да его и допросите с пристрастием. Коли можно будет, сюда его доставьте. Только делайте все, сторожась, как сможете: живыми татарам в руки не попадите. Нельзя им лишний повод для войны давать. Оденьтесь и вооружитесь под половцев, аль бродников. Главное – не попадайтесь им в руки живыми. Зарежьтесь, но не попадайте. Все ли понял?

- Понял, княже, - наклонил голову Ратислав.

- Теперь скажи, как все это делать мыслишь.

Боярин помолчал, собираясь с мыслями, провел ладонью по волосам и заговорил:

- Завтра пораньше выеду к себе в Крепь, иль велишь прямо сейчас, княже?

- Нет, и так только с дороги. Одна ночь ничего не решит. Поешь, переночуешь. Завтра с утренней зарей тронешься.

- Понял. Тогда прямо сейчас пошлю туда Могуту. Пусть упредит моих, что б готовились. С собой возьму свой поместный десяток. Самых лучших. Доберусь до Онузлы. Там заберу полусотню сакмогонов. С ними и пойду в поиск. Полсотни в самый раз: меньше – придется прятаться даже от самой мелкой степной шайки, больше – сильно заметно. Нет, полусотня в самый раз.

- Ну что ж, тебе виднее, - заключил Юрий Ингоревич. – Ступай в трапезную, поешь, да спать ложись. Вставать со светом. А мы тут пополуночничаем, обсудить еще кой-чего надобно. Ступай, боярин.

 

Глава 4

 

Спалось плохо. Полночи ворочался Ратислав. Растревожили новости, принесенные с  Дикого поля саксином. Задремать удалось уж ближе к утру. Разбудили Ратислава чуть свет. Пока перекусил, пока выехал из града, развиднелось. Утро выдалось хмурым, знобким. Дождь пока не собрался, но небо заволокла серая пелена, готовая им разродиться. Позевывая и кутаясь в плащ, Ратьша выехал из полуденных ворот, то и дело обгоняя, тянущуюся со дворов к выезду из города и дальше на выгон, скотину. Перебравшись через Черную речку, перевел Буяна на рысь, а добравшись до торной дороги, пустил в галоп. Скачка разбудила и согрела. Попридержав, разгорячившегося жеребца, снова перешел на рысь. Возвращался боярин один. Охрану брать не стал, хоть начальник княжьей стражи, провожая, предлагал. Одному быстрее получится – всяко, лошади охраны окажутся не такими резвыми, как его Буян.

Монотонная езда снова навеяла дремоту. Ратьша не стал ей противиться и задремал, благо привычка к тому была. Где-то на середине пути из облаков, затянувших небо, все же, заморосил дождь. Ратислав надвинул на голову куколь плаща и снова погрузился в дрему. Умный конь шел к дому сам.

Боярин добрался до Крепи задолго до полудня. Здесь уже все было готово к походу – Могута, отъехавший из Рязани в ночь, отобрал людей и лошадей. Все необходимое собрали во вьюки. Оружие и брони взяли половецкие из Ратьшиных запасов. Одежду пока надели свою: ехать три дня по Рязанской земле, чего народ пугать. Половецкие тряпки сунули во вьюки – потом в Онузле наденут. Расселись в трапезной пообедать. Десять воинов, Могута и Ратислав. Выпили за удачу в поиске. Совсем по чуть-чуть. Закончили обед, поднялись, вышли во двор. Дождь продолжал моросить. Ну, да, пускаться в дорогу под дождем, к удаче. Кони оседланы. К каждому верховому пристегнут заводной. Тут же пять вьючных лошадок с походным скарбом. Запрыгнули в седла, разобрали поводья. Провожать вышли все обитатели усадьбы. Млания на мгновение прижалась щекой к колену Ратислава, шепнула:

- Береги себя, княжич.

- Прощай, мамка, - провел Ратьша ладонью по непокрытой, мокрой от дождя голове Мелании. – Скоро увидимся.

Боярин дал шпоры коню, тот всхрапнул, скакнул вперед, но, сдерживаемый уздой, замедлил шаг и двинулся к воротам усадьбы. Остальные всадники потянулись следом. Буяна Ратьша в поиск брать не стал: не воевать шли – за языком. Тут не так важна сила и резвость скакуна, важнее выносливость. Иногда, уходя от погони, скакать приходилось сутками. Потому он взял под седло двух половецких жеребцов, словно созданных для степной скачки.

К вечеру проехали верст около тридцати. Дождь, то прекращался, то вновь начинал сыпать из низких серых туч, цепляющихся за верхушки деревьев, закрывая окрестности серой кисеёй. Дорогу развезло, копыта лошадей чавкали по лужам, разбрызгивая жидкую грязь. Ноги и животы скакунов посерели, ноги у всадников тоже забрызгало до середины бедер. Оживление в отряде, царившее в начале пути, к вечеру угасло. Виной тому – погода. Ни Могута, ни Ратислав пока не рассказывали новостей, поведанных саксином. Доберутся до Онузлы, тогда уж. А пока людей будоражить ни к чему.

Ехали лесом. Лиственно-хвойным. Местами лес переходил в чисто березовый, скрашивающий серый день яркой белизной стволов. Листва на березах пока радует зеленью. Только отдельные пряди выбиваются из общего тона яркой желтизной. Часто попадались обширные поляны с кусками обработанной земли. Рожь, пшеница, овес уже сжаты. Людей на полях не видать – сыро, слякотно. Иногда попадаются деревеньки в два-три двора.

Ратьшины владений проехали быстро. Не велики они, полтора десятка деревень в три-шесть дворов, сельцо Березовое в три десятка, ну и Крепь, само собой. Со своих земель боярин, в случае войны, должен был выставить двадцать конных и тридцать пеших воинов. В полном вооружении, само собой. Немало для такого небольшого надела. Но князь Юрий знает, каковые доходы имеет Ратислав, потому и количество воинов таково. Десяток всадников боярин держит в постоянной готовности. Один десяток служит с ним в степной страже. За службу им платит Великий князь. Второй сидит в усадьбе, охраняет порядок в боярских землях. Служат в этих двух десятках люди, выбравшие воинскую службу делом своей жизни, и получают от Ратьши плату за нее. Даже не все они русичи. Двое мерян, соплеменников Ратиславовой матери, прибившиеся к нему вместе с мамкой Меланией. Один булгарин, чего-то не поделивший со своими соплеменниками. Даже половец есть, поссорившийся с ханом своей орды. Три десятка пешцов выставляют жители двух Ратьшиных сел – Березового и Крепи. Крестьян из деревень боярин не трогал – немного их там. А в селах всегда можно выдернуть без большого ущерба для хозяйства десяток другой человек.

Четыре раза в год по две недели, набранные для этого дела в селах парни и мужики собирались в боярской усадьбе и под руководством опытных воинов натаскивались бою в строю со щитами и в доспехе. Семьям их Ратислав платил за отсутствие рабочих рук. Некоторые бояре держали для конного боя боевых холопов – рабов, купленных, или плененных в постоянных набегах. Обычно, бывших воинов. Те должны были им отслужить определенный срок по ряду, только за харчи и одежду, после чего отпускались на свободу. Вооружал их боярин, конечно, тоже за свой счет. Но были боевые холопы не слишком надежны. Да и то – кому же неволей хочется жизнью рисковать. Потому Ратьша таких у себя не заводил.

Темнеть из-за пасмурной погоды начало рано. Едва успели до полной темноты добраться до сельца Починок, где Ратьша предполагал остановиться на ночевку. Местный старшина хорошо знал Ратислава и его людей, потому накормили и разместили их без лишних разговоров. Пока спали, местные обиходили и накормили лошадей.

Рано утром, позавтракав и расплатившись с хозяевами, тронулись дальше. Поднявшийся ночью ветер, разогнал облачную пелену, и вскоре из-за макушек деревьев показалось яркое, словно отмытое вчерашним дождем, солнце. Люди повеселели, завязались разговоры, кто-то запел. Ехали вольно, не сторожась – земля пока что своя. Про разбойничков в этих местах давно уж не слыхивали, видели, вроде, в Черном лесе, но до него еще день пути. Раньше, бывало, забегали иногда шайки половцев, но с того лета их и в Диком поле-то не часто встретишь. Не до грабежа степнякам, себя бы уберечь.   Сорока - записной балагур начал травить свои байки. Человек шесть из отряда скучковались вокруг него, время от времени оглашая окрестный лес громовым хохотом.

Солнце, пусть и осеннее, заметно пригревало, дорога подсыхала на глазах. На привал встали на небольшой уютной полянке, в светлой березовой роще. Коней не расседлывали, напоили, из протекающего рядом ручья, спутали и пустили пастись.  Потом быстро поснедали, чуток отдохнули и тронулись дальше. К вечеру добрались, как и рассчитывал Ратислав, до деревеньки Прилесье из пяти дворов, стоящей на самом краю Черного леса. Здесь и остановились на ночлег.

Поднялись чуть свет. Позавтракав, извлекли из вьюков брони и шеломы. Вздели. Вытащили из чехлов щиты, расчехлили налучья, открыли крышки тулов. Ехать через Черный лес, а тут, слышно, разбойнички пошаливают. Поблагодарили хозяев, расплатились и тронулись в путь. Лес начинался почти сразу за околицей. Лес сосново-еловый, что здесь не часто встречается. От опушки сразу начинался сосняк. Высоченные, вздымающиеся к самому небу сосны со светло-коричневыми стволами, под ними густой подлесок из невысокого бересклета и клещевины. Дорога петляла между толстенными вековыми деревьями, уводя в глубину леса. Хотя солнце уже встало, здесь всегда царил полумрак. Не зря лес прозвали Черным. Ехали сторожась. Впереди дозором двигались двое всадников, остальные ехали колонной по два, причем, те, что ехали справа, вздели щиты на правые руки, так, что при внезапном обстреле прикрывали себя  и едущих слева. Ну а левые, соответственно, прикрывали, едущих справа.

В двух верстах от опушки через лес тянулась засечная линия. Хитро сваленные сосновые стволы, образовывали завал, через который и пеший-то мог продраться с большим трудом, а уж всаднику нечего было сюда и соваться. Дорога, по которой двигался отряд, свободна. Здесь постоянно находится отряд степной стражи, который в случае опасности, должен завалить проход. Живут они рядом с проходом в маленькой крепостице, окруженной невысоким тыном. Внутри находится большая дружинная изба, конюшня, амбар для съестных запасов и банька, куда ж без нее русичу.

Службу стражники несли бдительно. Обнаружили Ратьшин отряд еще на въезде в лес и почти незаметно провожали его до самой засеки. Выдавали их присутствие только всполошившиеся далеко от дороги, птицы. У прохода в засеке уже ждал командир стражников. Поприветствовали друг друга. Ратислав поинтересовался обстановкой. Оказалось – все спокойно, вот только ближе к середке леса, где самая дебрь, шалят разбойники. Жалуются проезжие. Своими силами здешний отряд с ними вряд ли справится. Хотят через месяцок, когда потянуться из степи отслужившие отряды степной стражи, собрать народу побольше, да попробовать прочесать те места. Посоветовал командир Ратиславу и его людям держать опаску. Ну да, тут боярину советы не нужны – приготовились еще на въезде в лес. Поговорили еще немного, попрощались и тронулись дальше, тем же манером – в готовности отразить нападение с любой стороны.

Однако до самого полудня ехали спокойно. В лесу стояла тишь, нарушаемая только птичьим щебетом. Переправились вброд через две небольших речки. Взгорки, поросшие высокими соснами, лишенные не только подлеска, но и травы, с землей, покрытой серебристым лишайником, сменялись глубокими сырыми логами, в которых росли могучие разлапистые ели, со свисающими с ветвей бородами мха, и царили вечные сумерки. На одном из светлых взгорков устроили привал. Лошадям пастись было не на чем – трава здесь не росла, только мох и лишайник, потому, надели им на морды торбы с овсом. Отдохнули и двинулись дальше.

Выехали на опушку, когда солнце уже изрядно просело к западному окоему. За Черным лесом на полдень настоящих лесов больше не было. Так, перелески, рощи, дубравы. Отряд никто не потревожил. То ли разбойнички решили не выбираться сегодня за добычей, то ли не решились связываться с хорошо вооруженными и готовыми к бою воями. В деревню, стоящую на въезде в лес с этой стороны, решили не заезжать. Ратьша махнул рукой стайке голопузой детворы, выбежавшей на околицу при появлении отряда всадников. Восторженные чумазые мордашки с большими, как плошки глазищами… У Ратислава екнуло сердце: что с ними будет, если саксин сказал правду? Видно, лицо боярина заметно посмурнело: весело щебечущая малышня замолчала и опасливо подалась назад. Согнав с лица хмурое выражение, Ратьша ободряюще улыбнулся, достал, из притороченного к седлу, походного мешка уже слегка подсохшую сдобную лепешку, испеченную специально для него мамкой, и протянул пареньку постарше.

- Раздели на всех, - сказал.

Тот принял угощение и серьезно кивнул.  

К селу, которое Ратислав заранее определил для ночлега, добрались уже в темноте. Снова ужин, ночевка. Наутро сборы и в путь. Этим утром опять начал крапать дождь, но к обеду разведрилось, снова появилось солнышко. Перелески сменялись полянами, которые становились все больше и обширнее, с уже степным разнотравьем. Слева показалась длинная полоса зарослей ветлы, блеснула речная вода. Это излучина реки Польный Воронеж. Правее, верстах в двадцати течет тоже на юг Лесной Воронеж. Лесной, потому что по большей части русло его пролегает в лесистых местах. Отряду Ратислава ехать вдоль Польного Воронежа, вниз по течению, почти на полдень.

 Здесь тоже попадаются селения Рязанцев. Деревеньки в два-три двора. Иногда, вообще, только из одного. Такие одиночные крестьянские дворы здесь называют, заимствованным у бродников именем – хутор. Они отгородились от внешнего мира частоколом и глухими стенами дворовых строений – от зверья и лихих людей. Жизнь в этих местах полна опасностей, но землепашцы  тянутся сюда на жирный чернозем, рождающий небывалые урожаи. А опасность…  А где не опасно? Севернее степняки, конечно, набегают реже, но там княжьи усобицы землю зорят. Да и свободнее здесь, вольнее… Крестьяне сами на погост осенью оброк свозят столько, сколько посчитают нужным. А кому прибыток проверять? Княжьи тиуны сюда редко заглядывают.

Кто хочет стать еще вольнее, или бежит от закона, те прибиваются к бродникам – людям славянского языка, испокон века обитающим здесь – на границе степи и леса. Да и в самой степи их тоже хватает. Селища бродников прячутся в заросших деревьями и кустарником поймах и устьях рек, на речных островах, плавнях, болотистых низинах. Часть из них переняли привычки кочевников и гоняют стада по степи, как-то уживаясь с половцами, а до них уживались с печенегами и хазарами. Теперь вот и с татарами, говорят, общий язык нашли.

Теснят их Рязанцы с насиженных мест, продвигаясь вглубь лесостепи, потому, время от времени, бродники организуются и начинают зорить русские селения. Обычно с ними справляется степная стража. Если ватага уж слишком большая, приходится звать княжьих дружинников. Потому не любят бродники Рязанцев, а Рязанцы бродников.

Что касается землепашцев: от набегов степняков и бродников их бережет степная стража, коей командует боярин Ратислав. Мелкие шайки перехватывают и отгоняют сами, а при большом набеге дают знать об опасности окрестным селениям дымами. В таком случае землепашцы собирают скарб, и вместе со скотиной добираются до ближайшей крепостицы, построенной для их защиты. В теплое время, когда опасность велика, в этих крепостях сидят небольшие гарнизоны. Но и сами селяне могут за себя постоять: в каждой избе имеется оружие, которым они умеют пользоваться. А куда деваться – жизнь заставляет. Могут биться даже верхами. При крайней необходимости землепашцы пополняют отряды степной стражи и дерутся с находниками не хуже Ратьшиных бойцов.

К вечеру добрались до Онузлы, стоящей у места впадения в Польный Воронеж речки Сурены. Так вышло, что Онузла стала главным городом здесь на степной границе. Изначально была она обычной пограничной крепостью для убежища окрестных крестьян. Но потихоньку население ее росло. Гарнизон в полсотни воинов стал постоянным, охраняющим селение круглый год. На постоянное жительство здесь оседали кузнецы, ремесленники, торговцы, скупающие добычу у воинов пограничной стражи и торгующие со степняками. Крестьяне с земельными наделами, расположенными поблизости, тоже предпочитали селиться тут, поближе к надежным крепостным стенам.

Первоначально крепость поставили на оконечности мыса, образовавшегося в месте слияния рек. С двух сторон твердыню прикрывают обрывистые берега, а с третьей глубокий ров, соединяющий оба русла и заполненный речной водой. В городке имеется три церкви и княжий погост. Уже вскоре после постройки крепости, места для жительства всем желающим внутри стен стало не хватать и людям пришлось селиться рядом, за рвом на слободе. Дворов становилось все больше, и вскоре крепость не смогла вмещать, в случае набега, не только жителей окрестных деревень, но и обитателей Слободы. Возвели еще одну стену, отрезавшую от мыса кусок побольше. Раз, эдак, в шесть. Снова прокопали ров, соединяющий реки. Свершилось это лет десять тому. Но население городка продолжало прибывать и сегодня снова не умещается в стенах. Постоянно живущего здесь народу, пожалуй, к тысяче подходит. Новая Слобода растет за рвом.

В Слободе торговая площадь непривычно пуста: нет степных торговцев – нет торговли. На улицах городка народу тоже немного: купцы отъехали на север, делать им здесь нечего, да и чуют угрозу из степи. Проехали воротную башню, по главной улице добрались до старого города. Там въехали за ограду княжьего погоста. Встретил отряд здешний тиун Тимофей, старый знакомец Ратьши. Становившийся в его отсутствии, заодно и воеводой. Был он очень удивлен неурочным появлением Ратислава, уехавшего чуть боле недели назад, вроде как, жениться. На расспросы тиуна Ратьша отвечал уклончиво и тот, будучи человеком не глупым, понял, что дело, за которым прибыл боярин, не его ума.

Здесь в Онузле Ратислав решил устроить дневку, чтобы перед сложным и опасным делом дать хорошенько отдохнуть людям и лошадям. Да и сакмогонов надо подобрать не спеша. Тимофей устроил его воинов в дружинной избе. Ратьшу с Могутой пригласил на постой в свой терем. Гостеприимная супруга тиуна споро собрала на стол. Выпили, закусили, еще выпили, закусили уже основательно: поднадоела за три дня походная еда. Когда хмель ударил в голову, тиун снова попробовал разговорить Ратислава. Да куда там, секреты боярин умел хранить, даже упившись до изумления. Увидев, что у гостей слипаются глаза и поняв, что выяснить так ничего и не удастся, Тимофей предложил отправиться почивать.

На следующий день Ратислав и Могута занялись отбором стражников для поиска. Всего в Онузле сейчас их набралось чуть больше сотни: дальние дозоры потихоньку возвращались из степи. Выбирали лучших из лучших. Получилось четыре с половиной десятка. Половецкую одежду, брони и оружие, недовольно покряхтев, им выдал тиун. При этом опять попытался, хоть что-нибудь выведать. Безуспешно, само собой. К вечеру все было готово. Еще раз, лично проверив оружие и амуницию, Ратислав приказал всем пораньше лечь спать. Убедившись, что приказ выполнен, улегся сам.

Утром выехали. На этот раз сразу напялили половецкое платье. Оружие, вещи – все тоже было половецким, вплоть до мелочей. Единственное, что нельзя было поменять – внешность. Конечно, среди половцев после почти двух сотен лет мира и войны с соседями люд народился самого разного вида, но таких белокурых, как, допустим, Ратьша, или двое ивутичей из его дружины, боярину не попадалось. Ну да, с мертвых не спросишь, а живыми они в руки татарам попадать не собирались. По выезд из Онузлы на первом привале Ртислав объяснил людям задачу, с которой им предстояло справиться. Приняли воины его слова спокойно: поиск, так поиск, не в первой. А то, что далековато ехать придется, так что ж, еще интереснее - будет потом чем похвастаться перед соратниками.

За пять дней, проходя каждодневно верст по шестьдесят с небольшим, добрались до реки Хопёра. Двигались на юго-восток, целясь на излучину Дона, там, где эта река ближе всего подходит к Волге. Степь на всем протяжении пути была пугающе пуста. Даже селения бродников попадались редко. Их, впрочем, пока старались обходить  стороной: мало ли о чем подумают и кому расскажут их жители, о неизвестно откуда взявшимся отряде странных половцев. Половецких стойбищ не встретилось ни одного. Во всяком случае, жилых. Попадались вытоптанные проплешины, иногда с обгоревшими каркасами юрт. Часто, усеянные объеденными степными хищниками, костями. Такие места можно было увидеть издалека – над ними все еще продолжали кружить крылатые падальщики, надеявшиеся найти и склевать остатки мяса с разбросанных вокруг останков. Дважды натыкались на места побоищ. На одном почти целые костяки людей и лошадей были навалены особенно густо: видать жаркая кипела здесь битва. Несколько раз передовые дозоры замечали, маячащих вдалеке всадников, которые, при виде Ратьшиного отряда, быстро исчезали. Кем они были, рассмотреть дозорные не смогли. Бродники, скорее всего, никого другого в этих местах, похоже, больше не осталось.

Перелески закончились еще к концу первого дня пути. Остались редкие рощицы, да заросли ивы и ветлы по руслам не частых речек и ручьев. На третий день рощи почти исчезли, осталось только, колышущееся под ветром, море осенней пожелтевшей травы, местами закрывающей всадника до пояса. Равнина, рассекаемая сухими балками, невысокие холмы, курганы, с торчащими кое-где на их вершинах каменными Половецкими бабами. Безлюдная однообразная местность навевала дрему, притупляла бдительность, чего допускать было нельзя.   Потому Ратислав с Могутой устраивали сакмогонам встряски: пускали отряд вскачь, с пересадкой на полном ходу с верховых коней на заводных, натаскивали в перестроении из плотного строя в лаву и обратно, устраивали стрельбу, по изредка попадающимся на пути, одиночным деревьям. В общем, сильно заскучать не давали.

И вот – Хопёр. По его изрядно облесненной и заболоченноой пойме, раскидано  много селищ бродников. Ратьша знал об этом – бывал здесь несколько раз. В широкой правобережной низине, где среди деревьев и зарослей кустарника, поблескивала вода стариц, было видно, поднимались к небу несколько дымков. Бродники, больше здесь быть некому.

Ратислав остановил отряд на краю склона, ниже которого начиналась низина, промытая в незапамятные времена рекой. Остановились не на виду, хоронясь за небольшой дубовой рощицей, стоящей по краю обрыва. Спешились, с наслаждением потягиваясь, разминая уставшие от скачки спины.

- Ждите здесь, - скомандовал боярин.

 Махнул рукой Могуте, чтобы следовал за ним и двинулся к опушке рощи, обращенной к пойме. Добравшись до нее, рассмотрели долину подробнее. От склона, где они находились, до берега реки было верст пять. Дымы поднимались ближе к берегу. Видно, обед готовят в селище.

- Ну, что, пораспрашиваем бродничков про татар? – предложил Ратьша. – Где они, хоть примерно.

- Надо, - согласился Могута. – А то, прем вслепую. Не ровен час, нарвемся на крупный отряд, придется уходить несолоно нахлебавши.

Помолчали. Потом ближник спросил:

- Языка берем?

- Ну, да, - подумав, кивнул боярин. – Просто так ничего не расскажут. – Сам пойдешь?

- Сам, - кивнул Могута. – Возьму двоих.

- Ладно. В селище не идите, поищите дозор. Всяко, должны они стеречься.

- Думаю, уже засекли нас, если не совсем слепые. Сделаем так, боярин. Мы втроем останемся здесь, а вы езжайте неспехом на виду по краю склона с версту, потом повернете в степь, проедете еще столько и вернетесь сюда к роще. А мы тут поглядим, глядишь, кто-то проявится.

- Добро. Кого с собой оставишь?

- Сороку, да Половчанина.

- Добро, - повторил Ратьша. – Сейчас пришлю их сюда.

Боярин вернулся к отряду, отправил двоих, названных ближником, к опушке рощи, скомандовал остальным «наконь» и двинул, не спеша, вдоль откоса. Сделали все, как велел Могута. Вернулись в рощу. За это время дымы в долине исчезли. Затаились в селище. Видно, и впрямь заметили их отряд. На опушке, где оставался ближник, было пусто. Кого-то, видно, охотники засекли, ушли в долину. Нужно было ждать. Ратьша выставил сторожу, а остальным разрешил перекусить всухомятку, не разжигая огня.

Охотники появились только к вечеру. Грязные и ободранные, как черти. Но довольные и с добычей. Притащили бродника, заросшего до глаз черной бородой, всклокоченного и такого же грязного, связанного, с кляпом во рту.

- Сниматься надо отсюда, от греха, - отдышавшись, сказал Могута. Хватятся этого быстро. - Он кивнул на пленника. -  Отъедем подальше, там допросим.

- Думаешь, пойдут в догон? – с сомнением спросил Ратьша.

- Здешние – вряд ли. Маловато их. Селище не большое. Но могут за помощью послать.

- Пока, хватятся, пока соберутся, пока пошлют. Да когда еще эта помощь придет. Здесь будем спрашивать, - не согласился Ратислав.

- Ну, может и так, - с сомнением протянул ближник.

Бродник не запирался. Рассказал все, что знал. Знал, правда,  не слишком много. Знал, что главное становище татар находится где-то в низовьях Волги. Где именно, не знает. Туда с лета тянутся татарские отряды с севера от булгар и мордвы. Не налегке идут, с добычей. С добычей же иногда проходят отряды с востока. Те, что гонят на закат половцев. Бродников не трогают: их старейшины договорились с самим Батыем о союзе. Взамен дают, по первому требованию, проводников и воинов. В общем-то, ничего особенно нового не узнали. После допроса Ратислав велел отпустить пленника. Зачем убивать зря: все равно его сородичи догадались, куда тот мог пропасть. Чего их злить. Нет мертвого родича, не за что мстить, не надо пускать по следу погоню. Это Ратьше совсем ни к  чему.

-  Уходим! – скомандовал боярин, давая шпоры коню.

Воины вскочили в седла, и двинулись рысью за Ратиславом. Развязанный пленник не веря, что остался жив, смотрел им в след.

Проехали верст пять против течения реки, спустились в пойму, добрались до Хопёра и здесь на песчаном перекате, переправились вброд. Ехали до темноты, чтобы подальше уйти от потревоженного селения. Потом встали на ночевку, в заросшей кустарником, балке, выставив двойную охрану.

Следующие два дня ехали тщательно сторожась. Основной отряд двигался, по мере возможности, хоронясь в балках и лощинах. На большом расстоянии впереди, по бокам и сзади шли дозоры. Эти, наоборот, забирались на любую возвышенность, чтобы подальше обозреть окрестности. На второй день дозорные вовремя заметили отряд, двигающийся на полдень. Не менее полутысячи всадников. Рассмотреть их толком, из-за дальности расстояния, не смогли, да и сразу к отряду рванули – предупредить. Но, скорей всего, татары, кому ж еще быть. Схоронились в ближней сухой балке. Те прошли мимо, не заметили.

На третий день миновали излучину Дона. Видна она была далеко справа, почти у горизонта. В степи стало гораздо оживленнее. То тут появлялся отряд, то там. Отряды не меньше сотни, языка не отобьешь. Можно было, конечно, пройти по следу, дождаться, когда те встанут на ночевку и попробовать утянуть кого-нибудь сонного. Но тут, неизбежно, будет погоня. А простой воин, который, скорее всего, попадется, вряд ли знает много. В конце концов, идти дальше без риска, рано или поздно наткнуться на крупный отряд, стало невозможно. Решили сесть в засаду в глубоком, заросшем густым кустарником, овраге, рядом с которым располагался курган с купой невысоких деревьев на вершине. На нем поместили пару наблюдателей.

Ближе к вечеру второго дня сидения в засаде, с вершины кургана раздался клекот степного орла – условный сигнал. Ратислав с Могутой быстренько подхватились, выбрались из оврага и почти бегом влетели по склону кургана.

- Смотрите, - показал один из сторожей в сторону, клонящегося к горизонту, солнца.

Верстах в двух двигался конный отряд в полусотню всадников. Двигались не спеша, шагом. Двигались на северо-запад, туда, откуда пришли русичи. Татары. Ратислав уже научился их узнавать по одежде, броням, а, главное, небольшим, непривычного вида лошадкам. Среди всадников выделялись пятеро на вполне себе рослых кониках и, отличающиеся от своих спутников одеждой побогаче. Похоже, какое-то начальство с охранной полусотней.

- Будем брать, - решил Ратислав. – Седлайте коней.

Могута сбежал в овраг, а боярин остался на вершине кургана, посмотреть – не появится ли еще кто-нибудь, могущий им помешать. Но нет, больше никого на обозримом пространстве степи видно не было. Татарский отряд потихоньку удалялся. Пусть. Отряд Ратьши выждет еще немного и двинется по следам. Скоро стемнеет. Татары остановятся на ночевку. Тут их и русичи и возьмут сонными.

Двинулись, когда татары скрылись из виду. Далеко впереди по следу шли двое сакмогонов. Солнце быстро клонилось к западному окоему. Стало прохладнее. Задул ветерок, всколыхнувший степное море. Ехать пришлось совсем чуть, верст семь-восемь. Увидев, скачущего навстречу, одного из идущих по следу татар воинов, Ратислав сделал знак остановиться.

- Встали на ночевку, - выпалил тот, подскакав к боярину.  

- Добро, - кивнул Ратьша, повернулся к Могуте. – Коней оставляем здесь. Вон в той балке. Дальше пешком. Как раз до темноты доберемся. Так? - Это уже к прискакавшему сакмогону.

Тот кивнул.

- Вот и ладно. Веди.

До стана татар оказалось верст пять. Пока дошли, совсем стемнело. Ночь безлунная. Это для русичей хорошо. Находники расположились в неглубокой балке, по дну которой протекал ручей. Провожатый вывел отряд правее стана саженей на двести, чтобы не наткнуться на дозорных. Прилегли на краю обрыва, прикидывая, как действовать дальше. Татары особо не осторожничали: во тьме трепетало пламя пяти костров, хорошо освещающих стан, слышался громкий говор, хохот. В общем, чувствовали себя здесь хозяевами. Ну, что ж, оно и лучше. Глядишь, стеречься ночью будут не слишком. У дальнего края балки, саженях в пятистах, было слышно, топтался табун. Подполз второй сакмогон, шедший по татарскому следу. Он, за то время, пока отряд добирался сюда, успел кое-что разведать.

- Трое дозорных, - шепотом доложил он Ратиславу. – Один с нашего края балки, вон за теми кустами, второй на той стороне между деревцами. Видишь?

Боярин кивнул.

- И последний в самой балке, ближе к нам в ивняке у ручья. Во-он, саженях в ста. С той стороны стана в балке их табун с двумя табунщиками.

- Понятно, - еще раз кивнул Ратислав. – Ладно, пока отходим и ждем конца ночи.

Так же, сторожась, отошли на версту от становища и там боярин объяснил, кому чего предстоит сделать. Брать татар решил, как обычно, ближе к утру, когда сон особенно сладок, а у сменившихся, толком не проснувшихся дозорных, слипаются глаза. После того, как все обсказал, разрешил людям немного подремать. Сам тоже прилег, завернувшись в плащ.

Проснулся, как и хотел, до света. Могута уже ходил между спящими, будил. Те, поднимались, терли лица, выпавшей росой, и беззвучно исчезали в темноте. Могута отправился с воинами, которые должны были напасть с противоположной стороны балки. Оставшиеся с Ратьшей воины, выждали время, нужное соратникам для того, чтобы добраться до определенных им мест и тоже двинулись к татарскому стану. Залегли саженях в ста от кустов, где скрывался татарский дозорный. Снять его Ратислав послал двоих, опытных в таком деле. Через какое-то время с той стороны раздался чуть слышный шум. Готово. Боярин поднялся на ноги и, пригибаясь, двинулся вперед. Полтора десятка его воинов последовало за ним. Добрались до края балки, подали сигнал, мол, с дозорным покончено, и затаились. Справа из балки закричала пустельга. Понятно: и этот дозорный готов. Еще немного погодя, пустельга прокричала с противоположной стороны балки и почти сразу слева, оттуда, где пасся татарский табун. Небо на востоке начало светлеть. Ночная тьма потихоньку сменялась утренними сумерками. Можно начинать. Ратислав каркнул вороном, вынул кривую хазарскую саблю из ножен и двинулся вниз по откосу. Воины, растянувшись цепью, шли следом.

По дну балки роса выпала особенно обильно. Трава здесь стояла высоко, потому одежда  у Ратьши сразу вымокла выше пояса. Стал мокрым и рукав кафтана на левой руке, которой он раздвигал траву, чтобы потише шуршала. Пахнуло дымком, от продолжающих тлеть костров. А вот и первый спящий враг, укрывшийся от ночного холода и утренней сырости овчиной. Рядом лежит лук в налучье и два тула непривычной формы, набитые стрелами. Голову татарин положил на седло, седло лежит на небольшом кожаном щите. В изголовье воткнуто копье. Из-под дерюги высовывается широкая сабля в ножнах. Молодец – все оружие под рукой. А вот еще один спящий  и еще. У каждого в изголовье торчит копье. Хорошо, глядишь, никого не пропустим. Чуть подальше почти прогоревший костер, подернутый светло-серой золой. От костра все еще поднимается тонкий дымок.

Справа и слева послышалось негромкое шуршание травы – подтянулись, идущие позади, воины. Ратислав совсем неслышно подошел к самому костру, оглядел спящих. Нет, начальников, которых нужно оставить в живых, среди них не видно. Можно бить. Дал сигнал своим и сам, сдернув овчину с ближнего татарина, рубанул концом сабли, по шее. По сторонам раздались вскрики и хряск от рубящих ударов. С этими покончено. Бегом к следующему костру, пока не очухались. С той стороны стана тоже шум и звук ударов – подоспел Могута со своими. Молодец. Главное, чтобы не побили языков. Вот и костер. Татары вокруг него все еще спят. Нет, один зашевелился, сбросил овчину, сел, тревожно прислушиваясь. Сидит спиной к Ратьше. Этот тоже простой воин. Два прыжка, удар между плечом и шеей, веер красных брызг. Татарин, всхрапнув, завалился набок. Его товарищ, лежащий неподалеку, от только что убитого Ратиславом, вскочил сразу, без раскачки, с уже обнаженной саблей в руке. Увидев боярина, дико заверещал и кинулся на него, целя саблей в голову. Жаль, по-тихому не получилось. Ратьша легко отбил удар, присмотрелся: и этот обычный воин. Обозначил удар в левое плечо, скользнул клинком вдоль подставленной сабли вниз и тут же снизу-вверх полоснул противника по внутренней поверхности левого бедра. Тот охнул, зажал, брызнувшую кровью, рану, отшагнул назад. Этот не жилец – главная кровяная жила перерезана. Совсем скоро лишится сознания, а там и помрет, если не перетянуть ногу повыше раны. Но ждать некогда и Ратислав добил подранка двумя ударами.

Поднял-таки тревогу этот живчик. Спящие татары проснулись, кто успел, обнажили сабли, попытались сбиться в кучи. Удалось это немногим. Ратьшины воины поворачивались быстро, опомниться не давали. В итоге в середине стана собралось около десятка находников, вставших спина к спине, ощетинившиеся саблями и прикрывшиеся шестью щитами – больше, видать, прихватить не успели. Начальство в богатой одежде, примеченное вчерашним вечером, затолкали в центр строя. Осталось их, правда, только двое из пяти. Побили, все же, черти троих. Говорил же – беречь, брать живыми. Ужо устрою вам! Ну да ладно. Этих надо брать невредимыми. Вот только теперь с этими степняками, приготовившимися умереть, что делать? Боярин рявкнул, приказывая остановить бой.

Схватка приостановилась. Распаленные боем русичи окружили врагов плотным кольцом, готовые завершить начатое. Завершат. Только чего это будет стоить. Да и языков могут порубить в запале. Решение созрело быстро.

- Копья собрали. Быстро! – прорычал Ратислав. С десяток воинов, бросились собирать по стану татарские копья. Собрав, раздали их соратникам. Те уже поняли, что делать дальше. Выставив копья, начали сжимать кольцо. Сабля против копья тут не пляшет. Татары пытались, конечно, перерубить древки. С тремя-четырьмя копьями такое даже получилось, но это их не спасло. Врагов быстро перекололи, кроме тех двоих в богатой одежде. Один, поняв, что нужен нападающим живым, сам бросил саблю. Второй, рыча, словно дикий зверь, отбивался до последнего. Пришлось сдавить его татарскими щитами, тоже подобранными здесь в стане: свои не взяли, не думали, что придется принять здесь настоящий бой. Поваленный наземь, обезоруженный татарин продолжал и тут кричать, отбиваться ногами и даже кусаться. Пришлось спеленать руки и ноги, а в рот воткнуть кляп.

Уф! Вроде, все кончилось! Ратьша присел на татарское седло, подобрал, валяющуюся поблизости тряпку и начал вытирать саблю от крови. Вскоре подошел Могута. Остановился рядом.

- Говори, - сказал Ратислав.

- У нас двое раненых, - начал ближник. – Один ничего. Руку порубили. А второй не жилец – в живот.

Да, по-тихому не получилось. Боярин вздохнул.

- Того, что с рукой, рану промойте хорошо. Вон в ручье. Перевяжите. А там уж, как Перуне даст. Со вторым… - Ратислав потер подбородок. – Сам знаешь что делать.

Могута кивнул. Да, законы степной стражи суровы. В поиске, в глуби вражьей земли, тяжелораненых с собой не таскают, иначе, один погубит всех. Каждый сакмогон об этом знает и готов к тому.

- Пошлите кого за конями. А пока пригонят, пленных поспрошаем.

Ближник кивнул, но уходить не спешил.

- Еще что? – спросил боярин.

- Да, - кивнул тот. – Похоже, не всех побили. Кто-то ушел.

- Еще не легче, - вскинулся Ратислав. – Как такое получилось?

- Да костерок один был на отшибе. Уж не знаю почему. Там трое ночевало. Костер прогорел, не дымил, их в сумерках и не заметили. Все свое, кроме сабель и луков бросили.

Ратислав сокрушенно покачал головой.

- Можно поискать, когда коней пригонят, - предложил Могута. - Погоню могут по следу пустить.

- Долго. Да и не поймать, скорее всего – нырнули в траву, как тетерки, ищи их теперь. Ну да, пусть наши попробуют поищут, пока допрашиваем. Вели языков сюда тащить.

 

Глава 5

 

Подтащили пленных. Долго возиться с ними было нельзя – с рассветом опасность появления здесь татар, или подчинившихся им половцев, становилась все больше. Потому Ратислав решил ломать пленника постарше, того, что сдался сам, за счет молодого, который и связанный, с заткнутым кляпом ртом, продолжал вырываться и пытался рычать. Старшего отвели подальше, чтобы не слышал, что скажет молодой, но чтобы слышал его крики. Занялся неугомонным пленником один из сакмогонов – большой дока в деле расспросов упрямых языков. Переводил вырванные пыткой слова половец Осалук из дружины Ратьши. До того, как попал на боярскую службу, он успел повоевать с татарами в отрядах хана Котяна и научился понимать татарскую речь. Говорил не слишком хорошо, а понимать – понимал.

Татарин оказался стойким. Потому допросчику пришлось изрядно попотеть, прежде чем пленник начал что-то говорить. Все это время Ратислав простоял с подветренной стороны, спиной к пытаемому, чтобы не нюхать запах горелого мяса и не видеть того, что проделывал с татарином кат. Не любил боярин мучительства, но приходилось мириться с ним в таких вот случаях. В конце концов, пленник заговорил. Вот только сказать успел не много. Внезапно закатил глаза, захрипел, вытянулся и затих. Ратьша выругался, склонился над пленником, проверил биение жилы на его шее. Выпрямился, грозно глянул на ката.

- Уморил? – не спросил – обвинил.

Тот засуетился, похлопал татарина по щекам, вылил на него кожаное ведро воды, приготовленное загодя. Потом встал рядом с ним на колени и несколько раз с размаху ударил кулаком в грудь, пытаясь заставить забиться, остановившееся от невыносимой боли, сердце. Не вышло. Допросчик поднялся на ноги, виновато склонил голову.

- Ладно, - сказал Ратислав. – Что сделано, то сделано. – Давайте сюда второго.

Дружинники подтащили к костру второго татарина. Был тот лыс, тучен и не слишком высок. Лицо его неуловимо отличалось от лица только что умершего соплеменника. Или не такие уж они соплеменники?

И одежда у него отличается. Молодой был одет в холщевую рубаху с узким рукавом, в холщевые же широкие штаны. Сверху распашной кафтан, расшитый узорами. У этого рубаха и штаны были похожие, но кафтан запашной. Полы кафтана держались широким поясом с богатым шитьем.

Желтоватая кожа на лице пленного покрыта бисеринками пота, а при виде своего упокоившегося товарища вовсе приобрела восковой цвет. Татарин видно уже представил, что с ним сейчас будут делать. Допросчик оскалил зубы, пугая и без того напуганного, пленника почти до обморока. Тот упал на колени и что-то быстро-быстро залопотал.

- Преводи! – кивнул боярин Осалуку.

Половец о чем-то переспросил татарина и начал переводить.

А поведал пленный вот о чем. Сам он, оказывается, был не татарского племени. А происходил из Богдийского царства, окончательно покоренного монголами (он назвал завоевателей этим именем)  пять лет назад. Вообще, богдийцев, или киданей, как они себя называют в татарском войске немало. Они обслуживают осадные машины, составляют чертежи завоеванных земель, подсчитывают и делят добычу. А вот он занимается разведкой дорог, по которым предстоит идти войску завоевателей. Отмечает места водопоев, броды, поселения. Если войско двигалось по уже завоеванным землям, отряды, таких как он кебтеулов, заставляют покоренные народы создавать склады для снабжения, проходящей армии, всем необходимым, в том числе едой для воинов и кормом для лошадей.

Подчиняется этот богдиец непосредственно царевичу Батыю, который поставлен старшим над всем войском, отправленным в западный поход Великим ханом Угедеем. Войску тому нет числа. Поставлен-то он поставлен, но в походе еще участвуют полтора десятка царевичей-чингизидов – прямых потомков Потрясателя Вселенной Чингис-Хана, покорившего половину мира. А Батый даже не самый старший из внуков, старше его брат – Орду, уступивший добровольно первенство своему младшему брату. А еще в походе участвуют два сына нынешнего Великого хана Угедея, один из которых, старший, наследник. Потому главенство Батыя нравится не всем и самые важные вопросы решаются чингизидами на общих советах – курултаях. Вскоре такой курултай должен собраться в ставке Батыя. На нем царевичи решат, где будет нанесен следующий удар монголов. Батый хочет ударить по Руси. Ее восточной части. Курултай, скорее всего, поддержит это решение, потому джихангир послал его Ли-Хая (так зовут богдийца) разведать путь, по которому двинется войско.

- По какой русской земле нанесут первый удар? – скрывая волнение, спросил Ратислав.

Осалук перевел вопрос. Ли-Хай ответил. Обратного перевода можно было не ждать – прозвучавшее слово «Резан», говорило само за себя.

- Когда готовится поход?

- Поздней осенью, или в начале зимы, когда встанут реки.

Понятно. С Булгарией было то же самое – зимой замерзшие реки становятся дорогами в леса, за которыми укрываются русские города.

- Все ясно, - Ратьша поднялся с кошмы, на которую присел, слушая, заливающегося соловьем, богдийца. – Всем на конь. Возвращаемся. Этого с собой, - кивнул он на пленника. – И беречь его, как зеницу ока.

Лошадей к этому времени уже пригнали. Русичи быстро повскакивали в седла. Пленного со связанными за спиной руками усадили на одну из заводных лошадей. Четверо сакмогонов пригнали татарский табун. Лошадей побитых находников взяли с собой не из жадности – пригодятся, чтобы сбить след в случае погони. Трупы трогать не стали – место открытое, не спрячешь. Обдирать и даже собрать брони и оружие Ратислав тоже не позволил – уходить надо налегке. Не удержались только – прихватили татарские луки. Хороший составной лук  мастер-лучник делает не одну неделю, потому стоит он дорого. Весит же немного, коня не обременит. А эти луки были особо хороши – не большие, но мощные, удобные для стрельбы с лошади.

Явился десяток, посланный на поиски сбежавших татар. Явились они ни с чем. В общем-то, Ратьша другого и не ждал: травостой высокий, скрывающий человека до шеи. Имея сноровку, можно почти не примяв траву затаиться в ней и тогда погоня, даже проехав в трех шагах, не заметит беглеца. Окинув взглядом отряд, Ратислав махнул рукой:

- Вперед!

Тронулись. Пятеро сакмогонов галопом умчались по ходу движения отряда в передовой дозор. Две пятерки вправо и влево, в дозоры боковые. И одна пятерка приотстала. Она будет присматривать за тем, чтобы никто не подкрался сзади.

К этому времени солнце стояло уже высоко – скоро полдень. Двинулись рысью. Хорошо отдохнувшие лошади шли легко, норовя перейти в галоп. Приходилось сдерживать – путь долгий, силы коней надо беречь. Когда отряд преодолел уже верст десять пути, Ратислав подозвал Осалука и они на пару, пришпорив коней, догнали пленного богдийца, едущего в сопровождении двоих воинов в середине цепочки всадников. Ехать рысью со связанными руками ему было неудобно, потому Ратьша, рассудив, что никуда тот не денется, приказал разрезать веревки. Ли-Хай благодарно поклонился и начал яростно растирать запястья. Дав ему немного времени, боярин продолжил расспросы. Осалук переводил. Ратислава интересовали намерения татар, численность, боевые приемы, оружие. До того, как остановились на дневной привал, пленник успел рассказать много чего.

Происходили монголы из степей, расположенных севернее Богдийского царства. Царств, или империй, как их назвал пленный, на самом деле, оказалось два: Цинь и Сун. Жили они между собой не слишком дружно. Государство Цинь, из которого происходил Ли-Хай, лежало на севере. Правители его еще в стародавние времена отгородились от беспокойных степняков громадной каменной стеной, тянущейся на сотни верст по равнинам и горам. Про стену Ратьша слышал от восточных купцов, но не очень-то верил, считая обычной байкой. Но вот, поди ж ты, и этот про ту стену говорит.

Степных племен за стеной кочевало великое множество. Продолжал, между тем, богдиец свой рассказ. Они всегда враждовали между собой и циньцы довольно легко отбивали их разрозненные набеги, а иногда сами совершали карательные походы в степь. Но три десятка лет назад у степняков появился вождь Темучжин, который объединил монгольские племена, а потом покорил все племена северных степей. После чего его стали называть Чингиз-Ханом – великим ханом.

Тридцать лет назад монголы начали войну с государством Цинь. Было их много меньше циньцев, но они одерживали одну победу за другой. Конница монголов оказалась, воистину, непобедимой. Армии империи терпели поражения одно за другим. Города сдавались, а в тех, которые пытались сопротивляться, население вырезалось почти поголовно, в назидание другим. Ко всему, началось нестроение внутри империи. Дело в том, что империя Цинь была основана завоевателями Чжурчженями, которые меньше ста лет назад оторвали кусок от, когда-то составлявшей с ней единое целое, империи Сун. Теперь против завоевателей, не могущих защитить подданных, начали вспыхивать одно за другим восстания. Некоторые отряды армии Цинь, набранные из покоренных народов, переходили на сторону монголов в полном составе. Но сопротивлялась империя, все же, долго: только пять лет назад, завершилось завоевание.

Сам Ли-Хай из народа завоевателей-чжурчженей. И сам и предки его были воинами чжурчженьской армии. Занимался он в армии примерно тем же, чем занимается сейчас у монголов – прокладкой дорог и снабжением войска. Когда понял, что война проиграна, перешел со своими людьми на сторону победителей.

Для Ратислава такое было странно. Это же все равно, как, если бы орда того же хана Котяна каким-то чудом завоевала родное Рязанское княжество, разорила города и перебила половину народа, а он, Ратьша, боярин этого княжества перешел в войско Котяна. Дико, невозможно! Впрочем, ведь завоеванное Циньское царство тоже было завоевано предками Ли-Хая. Потому народ тамошних земель, видно, не стал для него родным, чью боль чувствуешь, как свою. Наверное, так. Другого объяснения Ратислав придумать не смог.

Сейчас идет война монголов с империей Сун. Продолжал переводить речь Ли-Хая Осалук. И опять монголы побеждают. Правда, теперь большую часть войска завоевателей составляют Циньцы. Вообще, монголы всегда могли использовать воинов покоренных народов для помощи в своих завоевательных походах. Даже тех, которых только что покорили, или даже покорили не до конца. Ставят они их в первых рядах атакующих и если те обращаются в бегство, или отказываются идти в атаку, истребляют безжалостно. Командирами в таких отрядах, начиная от десятников, назначаются, провинившиеся в чем-то монголы.  

Но основная ударная сила – это сами монголы. Говорил Ли-Хай. Когда они начинали завоевания, у них имелась только легкая конница, основным оружием которой были лук и стрелы. Стрелы, из-за малого количества железа в кочевьях часто были с костяными наконечниками. Стальная сабля, или меч имелись далеко не у всех. Конные стрельцы монголов засыпали имперские войска ливнем стрел, убивая и раня воинов. При попытке сблизиться с ними для рукопашной схватки они отступали, продолжая извергать стрелы на преследователей. Тяжелая имперская кавалерия не могла угнаться за юркими кочевниками, теряя коней и всадников, пораженных стрелами. От ответной стрельбы было мало толку: луки монголов оказались гораздо дальнобойнее и они могли расстреливать противников с безопасного для себя расстояния. Пехота без прикрытия конницы при сражении с монголами была заранее обречена на гибель. Изранив и частью перебив людей и лошадей, монголы решительной атакой рассеивали расстроенные боевые порядки циньцев, а потом истребляли бегущих.

Потом, захватив трофейное оружие, железные рудники, ремесленников и оружейников империи, монголы завели у себя и тяжелую, одоспешенную конницу, вроде имперской. Завели даже пехоту, набираемую из покоренных народов. Но тактика их почти  не изменилась: тот же изнуряющий обстрел и последующий удар, теперь тяжелой конницей. Пехоту использовали при штурме городов.

Вначале завоеваний монголы не умели брать крепостей. Говорил Ли-Хай. Они брали города в осаду, перекрывали пути снабжения и принуждали к сдаче, умирающий с голода гарнизон. Но потом в их войске появились киданьские мастера, изготовлявшие осадные орудия и умеющие их применять. Потому, вскоре, редкая крепость могла устоять против них.

Еще при жизни Чингиза монголы покорили Тангутское царство, империю Хорезмшахов, огромное количество других народов. Сейчас идут вполне успешные войны с Кореей – государством, расположенным восточнее империи Цинь, с империей Сун, истреблены, или покорены многочисленные племена кипчакив, покорено Булгарское царство. Настал черед Руси и для русских лучше будет покориться непобедимым завоевателям. Сопротивление породит только напрасные жертвы, разорение сел и городов, запустение земель. А живется покорившимся народам под монголами неплохо: они позволяют верить в своих богов, способствуют торговле, блюдут законы. Берут налоги, конечно. Десятую часть во всем, но терпеть такое можно, тем более любое восстание они подавляют с предельной жестокостью. Кстати, он, Ли-Хай, может поспособствовать переговорам.

- Покориться, говоришь? Ну, это вряд ли, - скорее, для себя, чем для пленника, произнес Ратислав.

Осалук, все же, перевел слова боярина. Ли-Хай, услышав перевод, затараторил с новой силой. Половец прикрикнул на него. Богдиец заговорил медленнее. Осалук перевел. Монголы непобедимы, говорил пленник. Монгола сажают на коня в возрасте одного года, учат стрелять из лука с двух лет. Потому он непревзойденный конный стрелок. Их мощные луки кидают стрелы так далеко, что луки других народов не могут с ними сравниться. Монгольский воин не знает усталости и может скакать не слезая с седла сутками. Едят они все, что родит природа. Великий Чингис завещал, что не бывает поганой пищи. При необходимости едят они даже человечину – пленных. А находясь в безвыходной ситуации, даже своих соратников по жребию. Монголу не страшны, ни холод, ни жара. Кони их, хоть и невелики, но неутомимы. Им не надо запасать корм на зиму, они сами добывают его из-под снега. В сражениях они грызут лошадей и воинов противника, как волки. Монгольское войско действует, как одно целое. Оно сковано железной дисциплиной. За любое неповиновение начальнику, или трусость в бою, наказание одно – смерть. Ни одно войско не может устоять под согласованными ударами железных монгольских туменов.

Пленник остановился, переводя дух, после долгой речи. Ратислав тоже молчал, размышляя над услышанным. Кое-что из сказанного он знал по рассказам разбитых монголами булгар и половцев, но что-то услышал впервые.

Остановились на привал. Пообедали. Богдиец ел много и жадно. На лысой голове заблестели бисеринки пота. Боярин дал ему спокойно поесть, потом сделал знак Осолуку и вместе с ним опять подсел к пленнику. Нужно было выяснить самый главный вопрос.

- Так сколько, все же, воинов в монгольском войске? – смотря прямо в глаза Ли-Хая, спросил Ратислав.

Тот, расслабившийся, было, после сытной еды, напрягся. Потом заговорил.

- Войско джихангира несметно, - начал переводить Осалук. – На марше оно занимает пространство от полуночного до полуденного окоема. На водопое оно может выпить реку средних размеров…

- Ну, хватит! – хлопнул ладонью по колену, Ратислав. – Мне страшилки для бабок не нужны. Сколько воинов в войске?

- Счесть их невозможно. Их больше чем звезд на небе, волос на голове, - перевел ответ пленника половец.

- Я не поверю, что человек, посланный разведывать места водопоев, дневок, привалов, запасов еды и корма для лошадей, не знает хотя бы примерного числа воинов, - нехорошо усмехнулся Ратьша. – Осалук, позови ката.

Половец поднялся с корточек, подошел к догорающему костру, окликнул прилегшего пыточного умельца. Тот, без слов поняв, что от него требуется, закатывая рукава и скалясь, двинулся к богдийцу. Того опять бросило в восковую бледность. Кат не успел и подойти, а пленник начал говорить.

- Не спеши, - велел Осалуку боярин. – Переводи все очень тщательно. Если чего-то не поймешь, лучше переспроси.

Половец кивнул и начал переводить. Богдиец сказал даже больше, чем от него требовалось. Оказывается, Ли-Хай служил до похода при дворе Великого хана и занимался учетом и снабжением военных сил Монгольской империи. С его слов, перед походом в их службе числилось сто тридцать пять «тысяч» собственно монголов. «Тысяча» – это не тысяча воинов. Это тысяча монгольских семей – кибиток, должных выставить тысячу бойцов. Тысячу, не меньше. В случае нужды «тысяча» могла выставить и больше за счет подросших сыновей. А с четырнадцати лет монгол уже считается воином. Так что монголы легко могут выставить сто тридцать пять тысяч воинов, а при нужде удвоить численность войска за счет призыва старших сыновей. К этим силам следует добавить десять тысяч постоянных телохранителей Великого хана – кешигов.

Кроме того, в монгольское войско воинов дают племена ойратов, бурят и киргизов, которые могут выставить все вместе не меньше четырех туменов. Притом, киргизы славятся своей тяжелой панцирной конницей. Имеется еще особый тумен онгутов. Это народ, родственный монголам, но не входящий в улусы сыновей Чингиса. Десять тысяч выставляют карлуки – завоеванный уже давно народ в Восточном Туркестане. Еще имеется полтора тумена уйгуров. Их хан является зятем покойного Потрясателя Вселенной.

Ну и покоренные племена империи Цинь выставляют столько войск, сколько потребует Великий хан. Но эти сейчас воюют с суньцами.

В Великом Западном походе участвует треть собственно монголов. Где-то сорок пять тысяч. Точнее он, Ли-Хай не знает.

Богдиец виновато улыбнулся и со страхом покосился, на стоящего рядом ката.

- Это понятно, - ободряюще кивнул Ратислав. – Продолжай.

Из этих воинов создали десять туменов. То бишь, примерно четыре с половиной тысячи монголов в каждом. По мере продвижения на запад они пополнялись до полного состава ойратами, бурятами, киргизами, онгутами, карлуками и уйгурами, а так же воинами недавно покоренных народов: тангутами, хорезмийцами, кипчаками, туркменами и прочими. Чтобы люди и скот не страдали от бескормицы и недостатка воды, каждый тумен шел своей дорогой, проложенной такими, как Ли-Хай, кебтеулами. Войско шло по степи широкой полосой. От крыла до крыла всаднику надо было скакать не меньше суток. Шли налегке, без обозов. Весь скарб везли на вьючных лошадях. Стада для пропитания воинов гнали с собой. Часто устраивали облавные охоты, для пополнения запасов мяса и обучения воинов, действовать, как единое целое. Кебтеулы, идущие впереди, обозначали места привалов, дневок и водопоев, указывали местным покоренным племенам, куда свозить припасы для пропитания двигающегося войска.

Богдиец, чувствовалось, сам увлекся своим рассказом. То, что вокруг собрались послушать почти все русичи, придавало его речам еще большее вдохновение.

- Так монголов, получается, что-то около ста тысяч? – решил уточнить Ратислав, поняв, что Ли-Хай может говорить теперь очень долго, а отряду пора двигаться дальше.

Богдиец примолк, видно не сразу сумев сообразить о чем его спросили. Наморщил лоб. Потом покачал головой и заговорил уже медленнее, без прежней увлеченности.

- Еще лет восемь назад в низовья Итиля было послано войско под командованием Субедя-Богатура, - перевел Осалук. – Для войны с саксинами, буртасами, мокшей, чувашами но, главное, с булгарами и башкирдами. Ему было выделено три тумена. Собственно монголов в войске имелось не более десяти тысяч, остальные набирались из покоренных племен. Субудай сумел потеснить булгар и башкирдов, но этих сил для успешной войны оказалось мало. Потому через два года к нему отправился со всеми силами своего улуса Бату-хан. Надо сказать, сил тех, спервоначалу, было не так уж много. Великий Чингис выделил ему при дележе улусов четыре «тысячи». То бишь, четыре тысячи кибиток, которые могли выставить при крайнем напряжении сил, не больше восьми тысяч воинов. С тех пор прошло полтора десятка лет и Бату увеличил количество кибиток до десяти «тысяч». И теперь может спокойно выставить полнокровный тумен.  Только монголов. И еще столько же воинов из покоренных племен.

Получив приказ оказать помощь Субедею, он откочевал всем своим юртом в низовья Итиля и тоже вступил в войну с булгарами и башкирдами. Башкирдов, в конце концов, принудили заключить мир. В булгарии сумели продвинуться далеко на север, в леса – коренные владения Булгарского царства. Но булгары и прочие поволжские народы сопротивлялись отчаянно. Потери монголов оказались очень велики. Пришлось отступить. И вот, полтора года назад на большом курултае решили послать помощь из Монголии для сокрушения непокорных племен.

- Значит, - снова вмешался в речь богдийца Ратьша, - сто тысяч пришло из Монголии, тридцать тысяч имелось у Субедея, и двадцать ему на помощь привел Бату? Получается сто пятьдесят. Или ты еще кого-то забыл?

- Нет. Это все, - ответил Ли-Хай.

Воины, слушавшие рассказ пленника, загудели. Не мудрено – сто пятьдесят тысяч! Невиданное на Руси войско. На Калку русских собралось тысяч сорок. Да еще столько же было половцев. Хоть, многие говорят, что русских было меньше. Не больше трех десятков тысяч. Да и половцев… Кто их там считал?

- Ну, сейчас-то их, наверное, стало основательно поменьше? – гася шум, спросил боярин. – Особенно тех, которые воюют уже восемь лет. После стольких-то боев.

Выслушав вопрос, богдиец покачал головой и заговорил. Осолук перевел.

- Сами монголы, составляющие костяк татарского войска потерь, обычно, несут совсем немного. Впереди себя в атаку они всегда посылают «союзников». В первую очередь из только что покоренных племен. Они, в основном, и гибнут. Сами монголы участвуют в обстреле врага, заманивании его в засаду, поскольку это очень сложное дело. Наносят решающий удар тяжеловооруженными всадниками по уже дрогнувшему противнику. Ну, или вступают в бой в самый решающий момент большого сражения. Потому, потрепанные тумены очень быстро восстанавливаются, за счет местных племен. Единственно, есть закон: собственно монголов в тумене должно быть не меньше четырех тысяч. А «союзников» не больше, чем по тысяче от каждого племени, чтобы не смогли сговориться и взбунтоваться. Так что тумены выступят на Русь в полном составе.

- Правда, в походе, я слышал, будет участвовать не все войско, - продолжал переводить Осолук. - Три тумена под командованием царевича Менгу продолжают теснить половцев на запад, не давая им прийти в себя, объединиться и дать отпор монголам. Два тумена царевича Гуюка воюют на Северном Кавказе с аланами, черкесами и прочими тамошними племенами. Два тумена под предводительством царевича Бучека останется в Булгарии и Поволжье – там неспокойно, то и дело вспыхивают восстания. Может быть, ближе к зиме они присоединятся к силам вторжения, ударив по Владимирскому княжеству со стороны устья Оки. Один тумен останется охранять коренной юрт Бату в низовьях Волги. Так что на Рязань ударят только семь туменов.

Ли-Хай замолчал, видно притомившись от долгой речи. Ратислав и его воины тоже молчали. Семьдесят тысяч против не самого могучего в Русской земле Рязанского княжества… Хорошо, если Владимир и Чернигов помогут, хотя, против такой силищи и этой помощи будет мало. А если нет? Ладно, пусть о том думают князья. Задача Ратьши скорей доставить добытые сведения и языка в Рязань. А путь предстоит еще долгий.

- На конь! – рявкнул, пребывающим в мрачной задумчивости воинам, боярин.

 

Глава 6

 

Погоню обнаружили на второй день пути. Ближе к полудню Ратислав заметил, скачущего галопом, сакмогона из пятерки, прикрывавшей хвост отряда. Боярин и его ближник, придержав коней, приотстали и дождались гонца. Как и ожидалось, вести оказались недобрыми – за ними увязалась погоня. Отряд не менее трех сотен всадников. По виду, не половцы. Наверное, сами монголы. Пока еще далеко – верст десять. Дозорные их засекли с вершины высокого кургана-могилы. Идут по следам русского отряда. Не мудрено, что ради такой крупной птицы эдак  всполошились: слишком много знает богдиец. Ну что же, попытаем, чьи кони резвей и выносливее.

Ратислав протрубил в рог, созывая дозоры, идущие впереди и по бокам. Пришпорил лошадь, догоняя, остановившийся отряд. Дождался дозорных, рассказал о погоне. Погоня, так погоня. Сакмогонам такое не в первой. Быстро проверили крепеж вьюков, чтобы не отвязались при скачке, подтянули подпруги. Готовы.

- С Богом. Вперед! – махнул рукой Ратислав. – Богдийца берегите!

Повернулся к Могуте.

- Давай с ними, я задержусь. Веди пока вдоль Дона, а дальше – посмотрим.

Ближник понятливо кивнул и дал шпоры скакуну. Остальные рванули следом. С места вскачь, выбрасывая из-под копыт куски черной земли с пучками ковыля. Степная гонка началась.

Сам боярин остался на месте вместе с сакмогоном-дозорным, поджидая пятерку, прикрывающую хвост отряда. Кони, верховые и заводные, отошедшие от скачки, наклонив головы, начали выбирать в пожелтевшей, выбитой лошадиными копытами траве, побеги посвежее и позеленее. Вскоре из-за увала показалось четверо всадников, несшихся во весь опор. Ратьша поднял руку, подзывая дозорных. Подскакав, те резко осадили коней в нескольких шагах. Разгоряченные скакуны, роняя пену с удил, плясали, норовя подняться на дыбы. Старший, немного успокоив своего, подъехал вплотную, стремя в стремя.

- Рассказывай, - велел Ратислав.

Тот провел пятерней по лицу, размазывая пыль, смешанную с потом, откашлялся, рассказал, переводя дыхание:  

- Мы подпустили их поближе, чтобы рассмотреть и счесть. Это татары, не половцы, или кто еще. Не меньше трех сотен. У каждого по четыре заводных коня. Тяжеленько будет уйти от них.

Да, и в самом деле. У русичей только по одному заводному. Пусть еще по одному, если взять из угнанного табуна побитых татар. Все равно мало для такого расстояния – три коня выдохнутся быстрее, чем пять.

- Сейчас они далеко? – задал следующий вопрос боярин.

- Мы их подпустили совсем близко. Меньше чем на версту. Чтобы рассмотреть и посчитать. Потом уходили вскачь.  А они идут рысью. Мыслю, оторвались верст на пять.

- Не заметили вас?

- Не должны. Уходили по балке, потом промеж холмов.

- Значит, пока идут по следу. Это хорошо – особо не разгонятся.

Сакмогон согласно кивнул. Шли выбитой степной дорогой. На ней не враз отличишь одни следы от других. Вот только свежий лошадиный навоз со старым не спутаешь, а его две с лишним сотни лошадей отряда оставляют за собой изрядно. Пока доберутся до этого места, все равно, будут идти не слишком быстро, а тут, увидев по следам, что русичи начали гнать коней, тоже прибавят ходу – догонять-то надо.  

- Ладно, двинулись, - скомандовал Ратислав. И шестерка всадников поскакала вслед за ушедшим далеко вперед отрядом.

К полудню следующего дня татары сократили расстояние между собой и русичами до четырех верст – сказалось преимущество в заводных лошадях. Да еще Ратислав пытался запутать след. Степная дорога здесь у излучины Дона была широка. Вернее, здесь сливалось несколько дорог и шли они одна возле другой в версте-двух. Дороги раздваивались, ветвились. Некоторые сворачивали в сторону. Вот на такие ответвления русичи и сворачивали. Не вышло. Преследователи оказались поднаторевшими в таких играх и на уловки Ратьши не поддавались. Только коней притомили, да дали приблизиться к себе татарам. Теперь их догоняли не по следу – навзрячь.

К вечеру русский отряд прекратил петлять и понесся по прямой на закат, куда вела основная дорога. Большую часть ночи гнали коней, стараясь оторваться подальше, благо, погода стояла ясная, а ночь была лунная. Но татары тоже встали на ночлег только под утро, видно, когда уж начали валиться с коней. Увидев у окоема загоревшиеся огоньки костров, ставших на привал преследователей, остановил своих людей и Ратислав. Расседлали коней. Развели костры, сварили и быстро, обжигаясь, выхлебали кулеш. Напились студеной воды из родника, бьющего на дне заболоченной балки. Потом  попадали на потники и провалились в сон. Двое дозорных, сменяясь каждый час, караулили татар со стороны их стана. Три пары стерегли подступы к лагерю еще с трех сторон на расстоянии трех верст – мало ли что могут придумать татары. Их много, часть может попробовать по-тихому обойти и вырезать спящих русичей. 

Ратьша поднял людей, едва солнце показалось над дальней грядой холмов. Татары, судя по тому, что дозорные сигналов не подавали, пока оставались на месте. Воины раздули, тлеющие под пеплом, угли. Разогрели вчерашний кулеш. Поели. Татары пока не двигались – тоже не железные, видать. Не торопясь, оседлали лошадей. Кряхтя – одеревеневшие от вчерашней скачки ноги болели и плохо гнулись - забрались в седла. Тронулись рысью. Вскоре, после начала движения, один из дозорных, карауливший татар, выскочил на холм верстах в двух позади отряда, и замахал, снятой с головы, половецкой шапкой – татары возобновили погоню. Русичи снова пустили коней вскачь. А Ратислав опять поотстал: за татарами надо присматривать самому. Кто знает, что они могут придумать – волки, видать, те еще.

Еще один день непрерывной, изматывающей скачки. Выжимающий слезу ветер, хлещущие по ногам метелки ковыля, бьющее по ягодицам, жесткое седло. Ноги можно было размять только во время переседловки, когда пересаживались на заводных лошадей. На ходу грызли сушеное мясо и окаменевшие лепешки – запас, прихваченный в Онузле. На нормальных привалах эти лепешки  держали над парящим котлом с варевом, после чего те, становились вполне податливыми, для зубов. Теперь, где эти котлы? При переседловке видно было, как пот тонкой прозрачной струйкой стекает с брюха лошади. Потники набрякли влагой – хоть выжимай. Сапоги и штаны отволгли, кожа нестерпимо зудела. Коней поили из попадающихся на пути степных, не успевших пересохнуть за лето, речушек и степных болотцев, зеленеющих ряской в глубоких балках. Поили понемногу, чтобы не остудить лошадей и сразу возобновляли скачку.

В этот раз татары встали на ночевку раньше, как только окончательно стемнело. Ратислав увел отряд еще версты на три вперед до небольшой речки и тоже приказал спешиться и готовить ужин. Снова дозоры всю ночь сторожили покой отряда русичей. Чуть свет – завтрак вчерашним кулешом. Потом по-быстрому ополоснулись в речке, смывая с тела едучий лошадиный пот и в седла. Татары, видно, тоже следили, за уходящими от погони. Потому как почти сразу пустились в догон.

В этот день стало окончательно ясно, что от преследователей не уйти. Притомившиеся лошади шли заметно медленнее, и расстояние между русскими и татарами неумолимо сокращалось. К полудню их разделяло не боле двух верст. Сегодня, наверное, до отряда еще не доберутся, прикинул Ратислав, а вот завтра…  Да если бы и не завтра, а через день, или два? Что толку? Идти к рязанским землям нельзя: татары сразу поймут, кто захватил богдийца. Оно, конечно, монголы и так собираются войной на Рязань, но и давать лишний повод им для того нельзя: кто знает, как там дальше сложится? Переговоры, еще чего. Может, удастся замириться, кто знает? Так что идти на север невозможно. А за два дня проскакали не меньше двухсот верст на закат. Давно пора поворачивать.

Сейчас отряд шел плотно. Задний  дозор не нужен – татары видны, как на ладони, впрочем, как и русичи татарам. Передовые и боковые дозоры на своих местах – в паре верст впереди и по бокам. Ратьша, скачущий в хвосте отряда, ожег плетью коня, тот взвизгнул и ускорил бег. Обогнув несущихся всадников справа, боярин догнал Могуту, идущего в голове отряда. Поравнялся с ним стремя в стремя, наклонился в его сторону и крикнул, чтобы тот услышал его за грохотом копыт:

- Что будем делать!?

Ближник помолчал какое-то время. Потом крикнул в ответ:

- Поворачивать к своим нельзя! Уходить дальше на закат – догонят! И скоро!

Ратислав кивнул, соглашаясь.

- Надо делать уловку с ухороном! - еще подумав, предложил Могута. – Деваться некуда!

Ратислав и сам хотел это предложить. Задумка опасная, не всегда удающаяся, но другого выхода просто не было. Заключалась уловка в следующем. Встретив по пути бегства местечко, где можно было схорониться от глаз преследователей – рощицу, заросли тальника, глубокую заросшую балку, или еще чего-то эдакое, малая часть преследуемого отряда незаметно от врагов и, стараясь не оставлять следов, отделяется от своих, прячется и пережидает, когда погоня уйдет дальше. А потом выбирается и быстро, пока не хватились, уходит, куда им надо. Основная опасность  –  преследователи могут засечь отколовшуюся часть. По следам, или еще как. Если такое случалось, уйти из схоронившихся, обычно, не успевал никто.

- Согласен! – мотнул головой Ратислав. – Останусь я со своим десятком и богдийцем! Всех заводных лошадей возьмешь с собой – пригодятся, да и не так заметна убыль в отряде будет! А ты с остальными попробуй взять севернее. Там рощи и болотца! Может, сумеете оторваться!

- Понял! – отозвался ближник. – Собирай людей! Объясни, что делать! Готовьтесь! Но лучше,  мыслю, дождаться сумерек!

Боярин кивнул, соглашаясь, и придержал коня, приотставая, высматривая нужных людей среди скачущих. Пока собрал всех в кучу, пока объяснил, начало смеркаться – осень, темнеет рано. Могута, так и идущий в голове отряда, к этому времени прибавил ходу, безжалостно погоняя и так полузагнанных коней. Надо было оторваться от преследователей, как можно дальше: Ратьше и его людям нужно время, чтобы укрыться и замести за собой следы. Да и разделяться на глазах у татар нельзя, пусть и почти темно, но, все равно, могут заметить.

Гоня без жалости лошадей, сумели увеличить разрыв верст до трех. Пора! Теперь только место подходящее подвернулось бы! А вот и оно! Впереди показался взлобок, выскочив на который, Ратислав увидел справа по ходу глубокий, густо поросший невысокими деревьями и кустарниками, овраг. Степная дорога шла саженях в ста вдоль его края. Лучше не придумаешь! Могута тоже приметил удобное место, придержал коня. Поравнялся с боярином, показал рукой на овраг. Тот кивнул.

- Мы пошли! Постарайся уйти!

- Как получится! – усмехнулся ближник.

Ратислав хлопнул Могуту по спине и натянул поводья, останавливая скакуна. Десяток  дружинников собрались вокруг него. Попрыгали с седел, взяли коней под уздцы. Лошади устали: не плясали, как обычно после скачки, только мелко переступали копытами. Бока их, потемневшие от пота, судорожно вздымались. Не тратя слов, боярин махнул рукой в сторону оврага и первым, ведя коня в поводу, двинулся в его сторону. Воины, растянувшись цепью, чтобы не идти след в след и не выбивать в траве троп, последовали за ним. Стенки оврага оказались круты. Конь поупирался на его краю, но потом, понукаемый Ратьшей, шагнул вниз. Шаг, еще шаг, скакун подогнул задние ноги, и почти усевшись на круп, съехал по известняковой осыпи вниз, продираясь сквозь кустарник. Ратислав, не выпуская повода, сбежал рядом, получив несколько хороших ударов ветвями по лицу. Здесь в глубине оврага, как показалось вначале, царила почти полная тьма. На каменистом дне растительности почти не было. Зато журчал  ручей. Конь сразу припал губами к живительной влаге. Боярин дал ему сделать только несколько глотков и с усилием оторвал морду от воды. Жеребец недовольно всхрапнул и обиженно скосил на хозяина лиловый глаз.

- Тихо, тихо, - похлопал Ратьша его по шее. – Нельзя тебе сейчас пить – застудишься. Потерпи.

Конь, звякнув удилами, мотнул головой, снова потянулся к воде. Ратислав, дернул повод, не давая ему пить. С треском веток и шумом осыпающихся камней, по склону начали спускаться дружинники. Вскоре весь десяток собрался вокруг боярина. Глаза потихоньку привыкали к темноте. Ратша уже мог различать лица спутников. Ли-Хая продолжали опекать двое воинов. Тот вел себя вполне смирно. Сам без понуканий съехал в овраг вместе со своим конем и сейчас тяжело пыхтел неподалеку от Ратислава. Дружинники споро замотали ремнями морды лошадей, чтобы не выдали ржанием. Ратьша глянул на богдийца. Потом кивнул одному из карауливших его воинов.

- Этому тоже кляп суньте. На всякий случай.

Вскоре сверху послышался нарастающий топот множества лошадей. Все громче и громче. И сам Ратьша и воины вокруг, кажется, даже дышать перестали. Татарский отряд поравнялся с местом, где прятались русичи. От топота задрожала земля. По склону оврага покатились мелкие камешки.

Заметят, не заметят? Не заметили! Грохот копыт начал удаляться и вскоре стих совсем. Уф! Ратьша перевел дух. Снял с головы половецкую шапку, взъерошил мокрые от пота волосы. Дружинники вокруг облегченно загомонили. Негромко. Но боярин, все равно, шикнул на них. Надо было выждать еще какое-то время: вдруг есть отставшие, да и дозор позади монгольского отряда вполне может быть. Воины замолчали. Подождали. Наверху все тихо. Похоже, дозора нет, да и зачем он преследователям? Похоже, можно выбираться. Вот только не здесь – стенки крутоваты, да и лучше, все же, пройти как можно дальше, хоронясь в овраге.

- За мной! – скомандовал Ратислав. – И кляп у этого выньте – задохнется, - кивнул на богдийца.

Ведя коня в поводу, боярин зашагал по руслу ручья в сторону устья оврага. Дружинники двинулись за ним. Идти пришлось довольно долго – овраг оказался длинным. Наконец стенки его раздвинулись и стали более покатыми. Заметно посветлело – ночь еще не полностью накрыла степь. Можно выбираться. Ратислав дал жеребцу напиться из ручья вволю, прыгнул в седло, дернул узду, направляя коня вверх по склону. Отдохнувший скакун легко взлетел наверх. Здесь было еще светлее. На западе виднелась красная полоска, от скрывшегося за окоемом, солнца. Ратьша оглянулся. Последний дружинник показался из оврага.

- Все здесь? – спросил на всякий случай.

- Все. Богдиец тоже с нами, - отозвался десятник.

- Тогда двинулись.

И он пришпорил коня, направляя его на север. Ехали, где-то, до полуночи. Рысью, не слишком спеша – лошадям и людям нужен был отдых. Потом встали на ночлег. Перекусили сушеным мясом и лепешками. С вьючными лошадьми, как и с заводными, возиться перед пряталками было некогда. Потому их с собой тоже не взяли. Так что из еды осталось только то, что имелось в седельных вьюках. Ну да, до Онузлы не больше трех дней пути, можно потерпеть.  

В дорогу тронулись с рассветом. Теперь шли обычной походной рысью. Отдохнувшие лошади бежали легко. Солнышко ощутимо пригревало. Казалось, живи да радуйся. Но Ратислава угнетали мысли о судьбе сакмогонов и Могуты. Уйдут ли? Заводных коней у них теперь, конечно, немного прибавилось, но все равно меньше, чем у татар. Да и заморены они больше. Ратьша горестно вздохнул и сокрушенно покачал головой. Тяжеленько будет уйти. Почти невозможно.

Ближе к вечеру этого дня показались знакомые места. Первым Ратислав опознал, видный издалека курганный могильник с большой каменной фигурой на вершине – память о древнем, давно исчезнувшем, народе. Он бывал здесь несколько раз по своим воеводским делам. Когда-то на вершине кургана даже стояла Рязанская сторожа. Но потом ее убрали – слишком далеко от мест, заселенных русичами. Не успевали оторваться стражники от степных находников, после подачи дымового сигнала.

С наступлением темноты встали на ночевку. Утром, чуть свет, снова в дорогу. Рвали зубами сушеное мясо и грызли каменные лепешки уже на ходу. К полудню стало ясно, что через день, много – полтора, доберутся до Онузлы. Все, как-то поуспокоились: оно конечно, ехали все еще диким полем, но помнилось, что места здесь за последние год-два обезлюдели, потому встретить, кого-либо, не ждали, разве свои же Рязанские дозоры. Но стеречься – стереглись: один дозорный в версте впереди, по одному по бокам и один позади. Такой порядок движения давно въелся в кровь.

Отряд, как раз, только перешел вброд небольшую речку и начал подниматься на высокий обрывистый берег, когда раздался топот, скачущего коня и на кромке обрыва появился передовой дозорный.

- Половцы! - крикнул он.

Ратислав пришпорил своего жеребца и тот, в три маха выбравшись наверх, заплясал рядом с дозорным, принесшим тревожную весть.

- Где? – давя не прошенную злость на нежданную напасть, спросил у дружинника.

- Вон за теми холмами, - показал тот плеткой на гряду холмов, горбящихся, примерно в версте справа.

- Сколько их? Заметили тебя?

- С полсотни. Заметили.

Воин виновато опустил голову. Потом, желая оправдаться, добавил:

- Места холмистые, а они еще по балке шли. Выскочили неожиданно, меньше чем в версте.

- Так они рядом совсем?

- Ну да, сейчас здесь будут…

Ратислав выругался - не сдержался. Весь отряд к этому времени выбрался на береговой откос. Всадники сбились в кучу, встревожено поглядывая в сторону холмов. Решать, что делать, надо было быстро. Уходить? Половцы отрезали прямую дорогу к своим. Придется делать большой крюк. А степняки, по волчьей своей натуре наверняка увяжутся в погоню. Просто потому, что кто-то от них бежит. Драться? Слишком не равные силы. Можно было бы попробовать, будь дружинники облачены в свой обычный боевой доспех и с привычным оружием в руках. Тут один русич стоил троих, а то и пятерых степных всадников. Но сейчас на них легкие кожаные панцири. Даже шлемов нет – войлочные шапки. Но и уходить нельзя: догонят без заводных-то коней, да на утомленных лошадях. И догонят быстро. Что за половцы, вообще? Откуда здесь взялись? Может, из какого-то союзного племени? Хотя, те уж давненько откочевали куда-то на запад, спасаясь от татар.

- Ладно, - решился Ратьша. – Едем не спеша вперед. Мы – половцы из рода кунгалов. – Назвал он кочевавшее издавна вблизи Рязанских границ союзное русичам племя. Тамошних вожаков хорошо знал и он сам и все его дружинники. С некоторыми были даже побратимами.

- Как только покажутся – ты и ты, - показал боярин на Осолука и десятника Прова, который чертами лица больше других смахивал на степняка, - поедете им навстречу. Скажете, что кунгалы. Хан послал вас разведать, как и что на ваших родовых пастбищах. Где татары? Что русские? Говорить будешь ты.

Ратислав показал на Осолука.

- Пров, ты только поддакивай. Начнешь болтать, те почуют неправильный говор.

Десятник согласно кивнул.

- В общем, Осолук, вся надежда на тебя. Соловьем пой, но они должны поверить, что мы их соплеменники. И еще, говорите вдалеке. Не давайте им подходить близко, иначе разглядят наши русские рожи.

Теперь кивнул половец. Ратьша глянул в сторону холмов.

- Ага, вот и они. Вперед. Пошли!

Осолук и Пров дали шпоры лошадям и легкой рысью двинулись, к показавшемуся из-за холмов, неизвестному отряду. Тех и в самом деле, оказалось около полусотни. По паре, примерно, заводных коней у каждого. Много вьючных лошадей. Видно, издалека идут. Кто бы это мог быть? Как они здесь появились? От половецкого отряда отделилось три всадника, и поскакали навстречу Ратьшиным посланникам. Встретились где-то в полуверсте от отряда русичей.

Ратислав свой отряд не останавливал, двигались потихоньку, стараясь обойти половцев правее, пока идет разговор посланцев, чтобы в случае чего попробовать удариться в бега напрямик, и попытаться оторваться, хотя бы на перестрел. Половцы на это движение спервоначалу внимания не обратили, но вскоре один, из гарцующих впереди, по всему видно, главный, показал в их сторону и что-то недовольно гаркнул. Останавливаться теперь, только хуже сделать – решат, испугались, а показать в степи страх пред кем-то - последнее дело: в лучшем случае, окажешься в плену, в худшем станешь покойником. Потому отряд продолжал двигаться.

Вожак половецкого отряда снова крикнул что-то. Потом повернулся к своим, взмахнул плеткой, отдавая приказ. От скучившихся половцев, отделилось десятка два всадников, которые поскакали на пересечку отряду Ратьши. Похоже, нападать пока не собирались, хотели только перекрыть дорогу. Осолук и Пров развернули и погнали коней к своим, закинув щиты на спины, видно, опасаясь стрелы вдогон,.  Так, переговоры, похоже, не удались.

- Приготовились, - не слишком громко, так, чтобы услышали только свои, сказал Ратислав. – Будем прорываться. Богдийца берегите.

Не ускоряя шаг коней, русичи продолжали двигаться в прежнем направлении. С гиком и подвываниями половцы выскочили впереди русского отряда, развернули лошадей мордами к нему, перегородив дорогу двойной неровной цепью саженях в пятидесяти от Ратислава, едущего впереди. Когда расстояние до них сократилось вдвое, Ратьша хлестнул коня плетью, одновременно вонзая ему в бока шпоры. Жеребец с визгом взвился на дыбы, сделал гигантский скачок и рванул вперед, на не ожидавших такой прыти, половцев. Уже на скаку боярин подхватил и вздел на руку, притороченный к седлу, щит и выхватил из ножен саблю, жалея, что нет копья. У врагов копья были, но они не успели ими воспользоваться – миг и конь Ратислава врезался в их ряды.

Его жеребец проскочил между двумя всадниками, чуть не зацепившись стременем за подпругу вражеской лошади слева. Удар саблей, в открывшуюся шею, врагу, оказавшемуся справа. Одновременно конь боярина ударил грудью вбок, прянувшую в сторону, лошадь, стоявшего во втором ряду, половца. Плохо встречать, стоя на месте, скачущую конницу: не удержать многопудовую, несущуюся с бешеной скоростью массу коня и человека на нем. Вот и сейчас – лошадь не удержалась на ногах, грянулась левым боком наземь, кувыркнулась на спину, подминая всадника. Потом взбрыкнула ногами в воздухе, перевернулась на брюхо, вскочила. Седок ее сломанной куклой остался лежать на земле.

Жеребец Ратислава взял влево, чтобы не споткнуться об опрокинутую лошадь и замедлил бег. Чутьем, выработанным в бессчетных стычках и сражениях, Ратьша почуял опасность сзади слева. Извернулся в седле, закрываясь щитом. Сабля ударила в верхний его край, окованный железом, высекая искры. Ратислав тут же крутнулся в обратную сторону, нанося круговой удар, целя вниз под щит врага, в незащищенное правое бедро. Сабля с хрустом вошла в плоть и остановилась, скрежетнув по кости. Половец пронзительно завизжал, рванул повод, уводя коня в сторону. При ударе Ратьша случайно дернул повод. Конь встал на дыбы, а потом заплясал на месте. Боярин ударил его саблей плашмя по крупу. Сзади подперли подоспевшие дружинники, и жеребец рванулся вперед вместе со всеми.

Середку половецкого строя они пробили, но, степняки, стоящие на краях и не попавшие под удар, развернули лошадей и рванулись следом. Ратислав придержал коня, пропуская вперед богдийца с охраной. Ли-Хай пригнулся к гриве, похоже, не помышляя ни о бегстве, ни о сопротивлении. Пока враги разворачивали коней, русичи успели оторваться саженей на пятьдесят. Ратьша оказался в хвосте отряда. Посчитал своих. Шесть человек. Пленник седьмой. Двоих при прорыве потеряли. И где-то еще Осолук с Провом, если еще живы. Боярин огляделся. Переговорщики неслись далеко слева, преследуемые оставшимися тремя десятками половцев, постепенно сворачивая в их сторону.

Слева от Ратьши мелькнула стрела с черным древком и оперением. Он перекинул щит за спину и оглянулся. Пока удавалось удерживать расстояние до преследователей в те же пятьдесят саженей. Кони неслись во весь опор, понукаемые всадниками. Для такой скачки их надолго не хватит. Вот только чьи раньше устанут и замедлят бег? Русские, конечно, заморенные, но и половцы, похоже, не первый день в походе, и на сколько их лошади свежее – вопрос. Так что в короткой гонке сразу не догонят. Вот если увяжутся всерьез – плохо: с заводными лошадьми точно настигнут.

Ратислав еще раз оглянулся. Их преследовала ровно дюжина половцев. Все же неплохо они проредили врагов при прорыве. Глянул влево. Осолук и Пров заметно приблизились, таща за собой еще три десятка преследователей. В щит за спиной с глухим стуком воткнулась стрела. Так, надо немного вразумить степняков. Наклонившись влево, чтобы за щитом было плохо видно, что он делает, Ратьша вытянул лук из налучья, притороченного к передней луке седла, дернул из тула, прицепленного справа, стрелу, наложил на тетиву, вдохнул-выдохнул. Потом резко развернулся влево и назад, одновременно, натягивая тугой степной лук. Удар спущенной тетивы по незащищенной левой кисти заставил зашипеть от боли. Но оно того стоило. Не ожидающий выстрела половец, скачущий прямо за боярином, и вырвавшийся дальше всех, поймал стрелу лицом. Она вонзилась чуть ниже правого глаза, уйдя в голову больше чем наполовину. Преследователь выронил лук, приготовленный к стрельбе, взмахнул руками и запрокинулся на круп коня.

Один готов. Теперь можно не прятаться. Ратьша, уже не таясь, натянул на левую руку защитную рукавичку, вытащил новую стрелу, выстрелил, целясь по крайнему левому преследователю – этот мог за своими товарищами и не заметить, сорвавшуюся с лука стрелу. Но нет, волк оказался битый. Он даже не стал перебрасывать щит на правую сторону, просто отбил стрелу саблей.

Тем временем, четверо дружинников Ратислава, тоже чуть придержав коней, поравнялись с ним, вытянулись в линию и вытащили луки. Защелкали тетивы. Половцы отвечали, потому приходилось то и дело отбивать стрелы, или увертываться от них, поскольку, висящий за спиной щит мог закрыть далеко не от каждой. Степнякам было хуже – стрелу, летящую навстречу во время скачки, увидеть и отбить всегда сложнее, чем стрелу, летящую вдогон.

Потратив в пустую еще пару стрел – одну отбили, другую приняли в щит - Ратьша следующую послал в коня самого прыткого преследователя. Жалко до слез – хороший конь, да деваться некуда. Стрела вошла в левую сторону груди жеребца почти до оперения. Тот спервоначала, вроде и не почуял ничего. Но через несколько скоков сбился с шага, пошатнулся, изверг из ноздрей поток крови и опрокинулся вперед через голову. Степняк вовремя успел освободиться от стремян и ловко спрыгнул с умирающего скакуна. Закричал что-то возмущенное вслед Ратиславу. Боярин его понимал: лошадей, даже в свалке больших сражений старались щадить – слишком ценна, выезженная для верхового боя лошадь. Да и просто жалко умную животину. Ну да, деваться некуда. Опять же, помогло – половцы приотстали, увеличив разрыв саженей  до ста. На таком расстоянии можно и коня успеть увести с пути летящей стрелы. Ратислав и его воины убрали луки в налучья. Стрелять со ста саженей, в ожидающего стрелу, опытного воина – в пустую разбрасывать стрелы. Да, похоже, половцы просто так не отстанут, увязались всерьез. Плохо. Долгой скачки рязанцам не выдержать.

Вскоре к основному отряду, описав по степи большую дугу, присоединились Осолук с Провом, притащив на хвосте три десятка половцев, гнавшихся за ними.  Те, разгоряченные скачкой и еще не получившие на орехи, начали снова наступать на пятки, сократив расстояние саженей до сорока-пятидесяти. Пришлось опять их отгонять, подстрелив пару лошадей и одного всадника. Те вначале приотстали, но потом, видно обозлившись, опять приблизились и начали засыпать русичей стрелами. Отстреливались всемером: двое дружинников продолжали опекать богдийца, держась по бокам его лошади. Эта троица вырвалась вперед почти на сотню саженей, чтобы не поймать шальную стрелу. Тем более, ни щита, ни панциря у Ли-Хая не было.

От стрел, выпущенных четырьмя с лишним десятками стрелков особо не поуворачиваешься, а разъяренные потерей людей и лошадей, половцы тоже начали целить в коней рязанцев. Очень скоро жеребец одного из дружинников, получивший стрелу в ляжку,  захромал и начал отставать. Ждать, что его догонят и зарубят со спины, парень не стал. Развернул скакуна, перекинул щит из-за спины на грудь,  выхватил саблю и рванул на врагов в свою последнюю сечу. Удалось ли ему прихватить с собой кого-то из половцев, Ратьша не разглядел, но задержать врагов дружиннику удалось: уж очень хотелось каждому степняку рубануть саблей одного, из так обозливших их, русичей.

Когда половцы возобновили преследование, расстояние до рязанцев увеличилось до полуверсты. Перевести дух не удалось. Половцы продолжали гнать коней и расстояние это медленно, но верно уменьшалось. А лошади у ратьшиных людей начали выдыхаться и замедлять бег. Такая скачка продолжалась еще с час. За это время преследователи сократили расстояние до двухсот саженей, но и их лошади притомились, потому русичам удавалось удерживать между собой и половцами это расстояние. По делу, степнякам нужно было бы пересесть на заводных коней, но для этого надо остановиться, перекинуть седла. За это время рязанцы уйдут далеко – им-то пересаживаться не на кого. Хотя, этот разрыв на свежих конях половцы наверстают очень быстро. Но почему-то менять лошадей те не спешили, продолжая погонять своих, уже подзапалившихся скакунов. Видно не хотят затягивать гонку. Почему бы?

Стало понятным, почему, еще через час, когда преследователям уже почти удалось настичь русичей. Расстояние снова сократилось саженей до сорока-пятидесяти и в спины людей Ратислава снова полетели стрелы. Спасителей рязанцы даже не сразу заметили: смотрели, все больше, за спины – на степняков. О подоспевшей помощи дали знать сами половцы. Выпустив особенно густую тучу стрел, они начали натягивать поводья и заворачивать коней.

- Наши! Боярин, наши! – раздался ликующий крик одного из дружинников.

Ратьша всмотрелся в степь по ходу скачки. Верстах в трех из не глубокой, широкой балки выскакивали всадники и неслись в их сторону. Блестящие шлемы, красные щиты. И, правда – свои! Жеребец сам замедлил бег, когда перестал чувствовать, рвущие кожу, шпоры. Потом перешел на шаг, тяжело вздымая бока. Гнедой по масти, взмокший от пота, теперь он казался вороным. Ратислав еще раз оглянулся. Половцы маячили уже не меньше чем в версте, продолжая удирать во все лопатки. Правильно. Вздумайся, подошедшим на помощь, кинуться в догон, плохо им придется, на запаленных-то конях. И на заводных не пересядешь – не дадут.

- Боярин, беда! – крик заставил Ратьшу вздрогнуть. Что еще!?

Кричал дружинник, охранявший богдийца. Ратислав послал коня вперед. Ли-Хая в седле не было. Он сидел на земле, поддерживаемый вторым охранником. Боярин спрыгнул с седла на землю и хромая на обе ноги, затекшие от долгой скачки, бросился к богдийцу. Тот уже даже не стонал. Только тяжело, рывками дышал, выдувая ноздрями, кровавые пузыри. Дружинник, поддерживающий его, при приближении боярина отпустил раненого, выпрямился и виновато развел руками. Ли-Хай захрипел, завалился на левый бок.  Его правая рука зацарапала землю. Стала видна стрела с черным оперением, торчащая из его спины. Видно поймал ее в самом конце. Рука, царапающая землю, застыла. Хрипение стихло. Все – нет больше языка, доставшегося такими трудами и жертвами. Ратьша сел на траву рядом с богдийцем стянул с головы войлочную половецкую шапку, провел пятерней по мокрым от пота волосам, сокрушенно покачал головой. Не уберегли…

Топот множества копыт отвлек его от безрадостных мыслей. Ратислав поднял голову. Подъезжали их спасители – сотня степной стражи. Знакомые все лица. Боярин поднялся на ноги, махнул рукой в сторону, убегающих половцев, крикнул, подъехавшему сотнику:

- Попробуйте догнать! Захватить языка! Не зря они тут крутились!

Сотник кивнул, свистнул в два пальца, покрутил рукой над головой и, указав в сторону половцев, пришпорил коня, устремляясь в погоню. Вот так вот часто бывает в степи – только что чувствовал себя охотником, а теперь сам превратился в дичь. Догонят кого-нибудь, у кого лошади послабее. Ох, как нехорошо с языком получилось. Главное ведь – почти ушли уже… Ну да, что случилось, то случилось. Ли-Хай много чего успел рассказать, а память у Ратьши хорошая. Теперь надо побыстрее довезти добытые сведения до князя Юрия.

- Схороните, - кивнув на богдийца, приказал он дружинникам. – Заодно лошади немного вздохнут – умаялись.

 

Глава 7

 

Легкий морозец, спустившийся ночью на землю, подсушил дорожную грязь и покрыл лужи местами прозрачной, местами молочно-белой, хрустящй под лошадиными копытами, ледяной коркой. Трава пообочь дороги сверкала под восходящим солнцем седым инеем. Березы, среди которых сейчас пролегал путь Ратьшиного отряда, потеряли почти все листья. Только кое-где колыхались под ветром гибкие ветки, на которых еще трепетали не слетевшие до сих пор, уже даже не желтые, а какие-то сероватые скукоженные листочки.  

Кони шли крупной рысью. От их разгоряченных тел поднимался пар, тут же подхватываемый ветром и развеивающийся бесследно в прозрачном воздухе. Ветер ощутимо пробирал холодом сквозь плащ и поддоспешник. Ратислав поежился и запахнул поплотнее полу  плаща.

Воевода степной стражи ехал в Рязань с невеселыми вестями для Великого князя, в сопровождение пяти десятков воинов охраны. А еще с ними ехало в Рязань татарское посольство. Недобрым словом будь помянуто. Особо не спешили: с Юрием Ингоревичем Ратислав сносился почти каждодневно при помощи гонцов, потому князь знал, что происходит на степной границе. Знал и о посольстве.

Ехали из Крепи. Тем же путем, что и тогда, ранней осенью два месяца назад. Вот только, если тогда на душе у Ратьши было просто тревожно, то сейчас он пребывал в самом мрачном расположении духа. Не мудрено, зная, какая сила подступила к Рязанским границам.

Маленький отряд, следуя изгибу дороги, выехал на крутой берег Прони. Свинцово-серая лента реки была подернута рябью волн. Ни лодок рыбаков, ни купеческих, или каких других судов не видно. Словно затаились все, чуя приближающуюся угрозу. Впрочем, крестьяне в сторону Рязани ехали. Везли, кто свежезабитую живность, кто муку, кто огородный овощ. Везли живых кур, гусей, даже поросят, сотрясающих прозрачный морозный воздух, пронзительным визгом. Ну, что ж, татары татарами, а жить-то надо. Да и не все знали, какая на самом деле опасность грозит в этом году из степи. Ну, очередной набег, мало ли их пережили. Даже, если и поболее, чем обычно степняков придет, схроны в лесах на такой случай имеются – пересидеть со всем скарбом есть где. А избы пожгут, так не впервой – отстроимся. Смерды, попадающиеся на дороге, с любопытством поглядывали на татарское посольство. Страха в них не чувствовалось. Да и то – рязанца напугать не просто.

М-да, конечно, кто-то пересидит нашествие. В дальних деревеньках и сельцах, так почти наверняка. А как с городскими жителями? Да и с ближних окрестностей, сколько народу в города сбежится. А вот сумеют ли из-за стен отбиться. Если вспомнить судьбу булгарских городов – вряд ли. Собирать большое ополчение и биться в поле, чтобы не допустить находников на Рязанскую землю? Можно, конечно, попробовать, но уж слишком неравны силы, если верить покойному Ли-Хаю. Собственно, и сам Ратьша видел, какая силища двигается из степи.

Дорога снова вильнула в лес. Здесь, среди голых вязов, лип и осин, попадались молодые сосенки и елки, радуя глаз густой темной зеленью. Бледное, почти уже зимнее солнце полностью поднялось над лесом и даже стало чуть-чуть пригревать. Ветра здесь в лесу почти не чувствовалось. Ратислав сбросил с головы в подшлемнике (тяжелый шлем был приторочен к передней луке седла) куколь плаща, подставил лицо под ласковые солнечные лучи. Потом вдохнул полной грудью морозный воздух. Хорошо-то как! Хорошо… Могло бы быть, кабы не татары. Он оглянулся на рысящих в хвосте монгольских всадников. Опять потянуло ледяным ветерком, неприятно холодя шею. Ратьша снова набросил на голову куколь, опустил голову, решив подремать: поднялись рано, еще в полной темноте. И в путь тронулись тоже затемно: дни коротки, а основную часть пути лучше пройти посвету. Нет, подремать не получалось: в голову полезли воспоминания последних двух месяцев.

Могуте тогда удалось, все же, уйти, добравшись почти до Черниговской границы. Татарскую погоню отпугнул разъезд черниговцев в сотню всадников. Татар было больше, но они, почему-то не решились вступать в бой. Может, имели наказ не задираться с русскими. Скорее всего, так. Сейчас Могута в Крепи. Готовит крепость к возможной осаде и обустраивает схрон, находящийся на левом берегу Прони верстах в двадцати, в глуби лесной, болотистой дебри. Садиться в осаду в маленькой крепости при таком нашествии – самоубийство. Ратьша этого делать не собирался. Но, кто знает, как что сложится. Лучше быть готовым ко всему. Да и бросать обжитое место жалко. Вряд ли, конечно, Ратислав окажется во время набега у себя дома: при войске и князе будет, наверняка. Но, опять-таки, кто знает, кто знает…

Тогда сотне степной стражи, поскакавшей в догон половцам, преследовавшим Ратьшин отряд, все же удалось захватить двоих, поотставших от своих, степняков. Допрашивали их уже в Онузле, куда Ратислав со своими людьми добрался пораньше и остановился для роздыха. Да и надеялся, что привезут туда языка. Надеялся не зря. Правда, пленные половцы знали не слишком много. Оказалось, что отряд их из племени одунов, перешедших под руку монголов уже года, как три тому назад. Крутились вблизи Рязанской границы они, оказывается, чтобы встретить отряд Ли-Хая, для сопровождения и охраны его в тех местах. Еще сказали, что в зиму готовится большой поход. Но вот на кого – не знали. Больше ничего путного из них вытянуть не удалось.

На следующий день Ратислав в сопровождении полусотни всадников отправился в Рязань. Спешили. У каждого из отряда было по три заводных лошади. Вымотались смертельно, но домчались до стольного града за пять дней. Там с глазу на глаз боярин поведал Великому князю все то, что узнал от пленного богдийца. Выслушав Ратьшу, Юрий Ингоревич надолго замолчал. Потом досадливо крякнул, хлопнул ладонью себя по бедру и попенял:

- Плохо, что не довезли живым богдийца.

Ратислав сокрушенно покачал головой, ответил:

- Прости, Великий князь. Не доглядел.

- Ладно, - Юрий махнул рукой. – Все понимаю. Это тут, сидючи в тереме, хорошо укорять, да поучать. В Диком поле всего не предусмотришь. Хорошо сам уцелел, сведения привез.

Юрий Ингоревич снова покачал головой.

- Вот только живого языка показать князю Владимирскому было б куда лучше. Ну да, ладно, будешь ты вместо. Сегодня отдыхай, в баньке пропарься, а завтра поедем во Владимир. Расскажешь Юрию Всеволодовичу все, что узнал. Уж прости, не отдохнешь толком, но сам знаешь – время дорого.

Ратислав кивнул.

- Ступай, - отпустил князь боярина.

Добирались до Владимира десять дней. Сначала на лодьях поднялись по Оке до Коломны – пограничного с Владимирским княжеством города, стоящего на месте впадения Москвы-реки в Оку. Потом вверх по Москве-реке до города-крепости Москвы.  Дальше верхами до Клязьмы и уж по ней опять на лодьях до стольного Владимира.

Беседу с Великим князем Владимирским имели в тот же вечер, как прибыли. Было тому уже за пятьдесят. С последнего раза, как Ратьша его видел, два года тому, князь заметно раздался в теле, волосы поредели, под глазами появились нездоровые мешки. Юрий Всеволодович внимательно выслушал рассказ Ратислава, спросил много чего, но все с умом, по делу. Потом сказал:

- Оно, конечно, все складно. Да вот, только, мои лазутчики доносят, что с устья Оки, от града Нижнего татары хотят ударить. На Владимир метят. Отряды их уже чуть не к стенам Нижнего подъезжают.

- Хитры басурмане, - возразил Юрий Ингоревич. – Хотят запутать тебя. На Волге у них два тумена всего. А основной силой ударят с юга по нам.

- Два тумена тоже сила не малая, - погладив бороду, ответил Владимирский князь. Отправлю тебе помощь, а как ударят? Чем остановить?

- Укрепи Нижний, что б зубы об него обломали.  Оставить его позади не взятым татарове побоятся. А сил у тебя поболе, чем у нас – хватит и нам помочь и от двух десятков тыщь степняков оборониться.

- Силенка есть, - согласился Юрий Всеволодович и надолго замолчал. Потом произнес:

- Буду думать, над тем, что сказали.

Провел пятерней по редким волосам, повторил.

- Буду думать.

Потом поднялся со стульца, заставил себя радушно улыбнуться и пригласил:

- Теперь на пир, гости дорогие. Не побрезгуйте тем, что Бог  послал.

Пировали недолго: устали с дороги.

Гостили во Владимире три дня. В день последний ближе к вечеру оба Юрия снова имели беседу. На этот раз наедине, без Ратьши. Говорили долго. Юрий Ингоревич вернулся в покои далеко за полночь. На вопросительный взгляд Ратислава Рязанский князь устало махнул рукой.

- Сказал, что будет смотреть, как сложится. Но, если поймет, что бьют главной силой по нам, обещал помочь.

- Ну, хоть так… - произнес Ратьша.

- Спать давай, - буркнул князь. – Завтра выезжаем.

Вот так закончилась поездка во Владимир. Десять дней на обратный путь. Вернувшись, Юрий Ингоревич отправил в Чернигов племянника Ингваря с Евпатием, просить помощи у князя Михаила. Но, видно было, что в помощь эту он уже не верит, ведь у  границ Черниговского княжества тоже кружат татарские тумены и Черниговский князь тоже может резонно предположить, что степняки готовят удар именно по нему.

Еще через три дня в самом конце второго осеннего месяца Листопаденя Ратислав выехал на степную границу. Перед этим отправил гонца в Муром к родителям невесты с извинениями по поводу не состоявшейся свадьбы. Когда теперь будет эта свадьба? Да и будет ли? С собой взял, вернувшегося к этому времени, счастливо спасшегося, Могуту.

 Остановился в Онузле. Самое удобное место – сюда сходятся все сведения от степных дозоров. В этот раз Ратьша не отпустил их по домам, зимовать. Дозоры продолжали нести службу со всем тщанием, как в теплое время.

Тревожные вести начали приходить уже в начале третьего месяца осени – груденя. С юга появились небольшие, видимо, разведывательные отряды татар. Вернее, половцев, перешедших под их руку. Отряды небольшие, но было их много. Спервоначалу они не трогали землепашцев, забравшихся далеко в степь. С Рязанскими дозорами тоже не задирались. Впрочем, и рязанцы на этих татарских подручников не нападали – здешняя степь земля ничейная, кто хочет, тот по ней и ездит. Ратислав, все же, отправил людей по хуторам и селениям земледельцев с наказом собирать скарб, животину и уходить на север, в Рязанские пределы. Они, надо сказать, уже сами были готовы к тому: слишком явственно тянуло грозой из глубины степи. Правда, не все: всегда найдутся те, кому жалко уходить, бросать дом, распаханную землю. Такие надеются, что как-нибудь обойдется. Пройдет стороной гроза.

Потом отряды половцев начали сливаться в более крупные - по две-три сотни всадников. Вот они уже начали зорить поселения тех упрямцев, которые не захотели покидать насиженных мест. Жгли дома и в покинутых селищах. Над степью поднялись дымные столбы от пожарищ. Воинов степной стражи было меньше, чем шныряющих по границе, степняков. Малочисленные дозоры, тем более, не могли противостоять крупным отрядам находников. Ратислав приказал собираться разбросанным по степи стражникам в Онузле. За степью оставил следить совсем мелкие дозоры, которые должны были доносить о силах и перемещениях степняков, ни в коем случае не вступая в схватки.

В крепости собралось до семисот всадников. К ним присоединились еще более четырех сотен поселенцев, потерявших свои жилища и обозленных на разорителей. Семьи свои, тех, кто уцелел, они отправили на север за черный лес. Кто-то остался здесь в Онузле. Благо места хватало – многие жители, особенно купчишки, почуяв угрозу, покинули город.

Ополчение из местных мало в чем уступало Ратьшиным стражникам: оружия у них из-за постоянной угрозы набегов всегда было в избытке и весьма неплохого качества. Опыт степных схваток тоже имелся. Ополченцы, сбившиеся в кучу и почуявшие свою силу, рвались в бой. Воины степной стражи тоже. Ну что ж, не сидеть же за стенами. Ратислав решил укоротить, обнаглевших от безнаказанности, татарских прихвостней. Да и языков набрать надо было.

Выехали рано, затемно. Ратьша взял с собой пять сотен степной стражи и всех ополченцев, коих набралось четыре полных сотни и полусотня с десятком. Весьма внушительная сила! Две сотни воинов из степной стражи он оставил оборонять Онузлу. Тиун Тимофей раздал из княжьих запасов оружие безлошадным беженцам, пожелавшим участвовать в защите стен города-крепости. Таких набралось еще две с половиной сотни. Среди них, правда, по большей части, были безусые юнцы и старики за пятьдесят, но вполне еще крепкие.

Двинулись на заход солнца: там последний день поднимались дымы от сожженных селищ. Ехали доспешные и оружные, готовые к бою.  К полудню добрались до веси, в десяток дворов, стоящей на берегу небольшой речки -  притока Польного Воронежа. Дозорные, посланные далеко вперед, донесли, что в селении расположился отряд половцев сотни в три всадников. Строения они пока не жгли – видно ночевали в них. Ну, правильно – ночами на землю уже опускался мороз, а ставить шатры должно быть лень. Похоже, половцы встали на дневку. Во всяком случае, никакой подготовки к выдвижению из селища заметно не было. Конский табун пасся в полуверсте от околицы на заливном лугу. Трава там все еще зеленела, напитанная влагой от близкой речки. Табунщиков видно не было. Должно быть, прилегли где-нибудь у речных кустов – дремлют. Полуденное солнышко все еще немного греет, не смотря на позднюю осень, а день выдался ясный - на небе ни облачка.

 Дворы веси раскинулись вольно вдоль бережка, растянулись чуть не на полверсты. За дворами подальше от берега  – огороды, еще дальше – щетинятся стерней сжатые поля. Меж домов бродят редкие, какие-то полусонные половцы. Количество их, сидящих в домах, прикинули по величине табуна. Выходило, действительно, сотни три – не меньше.

Все это Ратислав с Могутой рассматривали с опушки дубравы, стоящей в версте от деревеньки. Листву молодые дубки почти всю сбросили, но по опушке рос густой кустарник, еще сохранивший пожелтевшие листья и хорошо скрывающий и всадника и коня.

- Что-то дозорных не видать, - произнес Могута, обозрев со всем тщанием подступы к веси. – Неуж не выставили?

- Половцы могут, - усмехнулся углом рта, Ратьша. – Всегда славились беспечностью, сам знаешь. А тут силу почуяли, совсем обнаглели.

- Надобно наказать.

Ратислав кивнул:

- Накажем. Бери две сотни стражи. Ударишь справа. Табун отрежь, в первую очередь. Ждан!

Боярин повернулся, к стоящему слева и чуть позади, выборному воеводе ополчения. Могучему мужику с черной, вьющейся копной волос на голове и курчавой рыжеватой бородой. Тот ткнул пятками здоровенного, себе под стать, жеребца и подъехал к Ратьше поближе.

- Бери своих. Ударишь слева. Я с тремя сотнями бью по центру. Прижимаем их к берегу – половец без коня пловец плохой. Да и вода студеная – не полезут. А кто и полезет, так перетонут. Старайтесь не упустить никого – если бегунцы предупредят других, те будут стеречься, врасплох уже не застанем. Да, еще, сразу в скач не пускайтесь и не орите: езжайте спокойно, пока не всполошатся, а уж потом…

Могута с Жданом кивнули и начали разворачивать коней.

- Про языков не забудьте. Кто будет сдаваться – не рубите.

Те кивнули еще раз и разъехались каждый в свою сторону. Ратислав выждал, когда затихнет топот копыт, отправленных вправо и влево сотен. Потом подал знак, сбившимся за ним дышащим паром, трем сотням и, не спеша, направил коня в сторону деревни. Сегодня под седлом у воеводы был Буян – на битву шли. Ехали шагом. Боярин впереди. Саженях в десяти за ним три сотни степной стражи разворачивались в широкую лаву, так, чтобы захватить деревеньку по всей длине. Далеко справа и слева вдоль берега реки на весь двигались отряды Могуты и Ждана. Под копытами жеребца захрустела стерня сжатого поля. Половцы тревоги пока не поднимали. Пьяные, что ли? Может быть. Эта деревенька, помнится, славилась своими медами. Вон у левого ее конца ульи понаставлены. В груди ворохнулась жалость к мелким трудолюбивым тварям, попрятавшимся в ульях на зимовку – пропадут без хозяйского глазу, даже если находники не пожгут, куражась. Жнивье закончилось, начались огороды. Пустые, чернеющие черноземом,  грядки издырявлены полузатоптанными лунками от убранной моркови, репы, бурака.

Русичи миновали больше половины пути к веси, когда один из бредущих по единственной ее улице половцев остановился, приставив руку ко лбу, всмотрелся в безмолвно приближающихся всадников, как-то нелепо подпрыгнул, заверещал и кинулся к ближайшей избе. Ратислав поднял висящий на ремешке сбоку рог, протрубил и, пришпорив Буяна, понесся вперед. Позади землю сотрясал топот копыт коней его воинов. Из домов начали выскакивать половцы. Кто-то из них, поддавшись страху, бестолково метался меж дворов, кто-то бросился к околице, в ту сторону, где пасся отогнанный уже Могутой, табун. Другие, что похрабрее, пытались сбиться в кучу, прикрываясь щитами и наставляя копья в сторону приближающихся русичей. Еще одни, укрывшиеся за спинами тех, что со щитами, натягивали луки.

У правого уха свистнула стрела. Ратислав мотнул головой и выбрал для атаки самую большую кучу врагов, образовавших, что-то вроде оборонительного круга, закрывшихся щитами и ощетинившихся копьями. В середине круга засели стрелки из лука. Шея и грудь Буяна были защищены толстой кожаной бронью. Короткие тонкие пики половцев, предназначенные для конного боя, вряд ли могли повредить ему. Тем более, пользоваться ими в пешем строю, они умели не слишком ловко. Ратьша вонзил шпоры в бока жеребца, приводя того в боевую ярость, наклонил копье и ринулся на половцев. Быстро глянул через плечо: за ним клином выстраивались с полсотни его воинов. Хорошо!

Буян с разлету вломился в строй врагов. Хруст, вой, лязг железа. Копье Ратьши пробило грудь здоровенного степняка во втором ряду. Конь, сломав броней две пики, нацеленные ему в грудь, смял и затоптал троих в первом, рванул зубами за лицо еще одного из второго ряда,  сбавил ход, но продолжал уверенно продвигаться к центру оборонительного кольца. Ратислав бросил застрявшее копье, выхватил меч из ножен и начал щедро раздавать удары – благо, врагов вокруг было густо - не промахнешься. Чуть позади, справа и слева его прикрывали два воина, по бокам этих двух – Ратьша знал – крушат половецкий строй еще двое. Клин против пехоты, да еще необученной бою в пешем строю, самое то.

И тут половцы кончились! Буян, подмяв передними копытами пытающегося увернуться степняка, вылетел на чистое место. Дернув за узду, Ратьша поднял его на дыбы – бой не кончился, коня надо ярить. Развернул жеребца назад, готовый продолжать дробить половецкий строй. Ан, оказалось, что дробить-то уж и некого: оставшиеся в живых степняки разбегались в стороны, пытаясь укрыться за заборами и избами.

Боярин осмотрелся. Похоже, с попытками организованного сопротивления было покончено. Девять с лишним сотен русских всадников затопили деревеньку, азартно рубя разбегающихся степняков. Один из таких с белыми от смертного ужаса глазами выскочил прямо перед мордой Буяна. Жеребец, еще не остывший от схватки, всхрапнув, взвился на дыбы и обрушил передние копыта на половца. Вскрик, хруст костей. Жеребец опустился на все четыре ноги, потоптался на поверженном теле. Отошел, опустил голову, обнюхал труп, ставший похожим на ком грязных окровавленных тряпок, фыркнул и помотал головой.

- Хорошо! Молодец! – потрепал коня по шее Ратьша, привстал на стременах, крикнул, поворачиваясь в седле, чтобы его слышало, как можно больше Рязанцев:

- Языков берите! Языков!

Потом послал Буяна к берегу, куда сбегались немногие оставшиеся в живых враги. Берег здесь был подмыт течением и обрывист. Обрыв высотой сажени в три. Сразу под берегом начиналась глубина. Десятка три-четыре половцев столпились здесь, теснимые сотней Рязанских всадников. Крайние пытались отмахиваться саблями – копий не было, то ли потеряли, то ли не успели прихватить, когда выскакивали из жилищ. Было видно, что еще пара мгновений и степняки начнут сыпаться в холодную темную воду реки.

- Стоять! – останавливая коня позади своих воинов, рявкнул Ратислав. – Осади! Этих живыми брать!

Конечно напор русичи ослабили не сразу: кто не расслышал голос воеводы, кто в боевом угаре не смог  сразу остановиться. Пяток кочевников с громким всплеском все же свалились в реку. Четверо утонули сразу. Попытался выплыть только один. И то, видно, потому что выскочил из избы только в легких полотняных штанах и рубахе, даже сапоги не успел натянуть. Плыл плохо, по-собачьи, но речка была шириной саженей сорок-пятьдесят и у противоположного берега имелась отмель. Доплывет, похоже, решил Ратислав, а упускать нельзя. Он повесил щит на крюк в седле у левого колена, сунул меч в ножны и натянул на левую руку защитную рукавичку, предохраняющую от удара тетивы при стрельбе. Достал лук из налучья, притороченного к седлу слева сзади. Выехал на край обрыва чуть в стороне, от сбившихся в кучу половцев и окруживших их Рязанцев, достал стрелу из тула, притороченного к седлу справа. И Рязанцы и половцы прекратили драку. Рязанцы по приказу воеводы, а половцы тому и рады – куда им драться пешим против конных с одними саблями, которые и то были не у всех. Теперь все следили за пловцом, которого течение сносило как раз в сторону Ратислава. Тот стрелять не спешил. Зачем? Убьет в воде – течение унесет труп вместе со стрелой. А стрелы у боярина отборные, сделанные известным Рязанским мастером по заказу, ровные, как струны на гуслях, потому не дешевые. Пускай беглец доберется до берега, там и достанем. Далековато? Пятьдесят саженей? Ну, нет, только не для Ратьши, который с луком дружит с малых лет. Потом пошлет кого на тот берег на лодке – вон они лежат на берегу – принесут стрелу.

Половец добрался до отмели, поднялся на ноги и, пошатываясь, побрел к близкому берегу. Убивать со спокойным сердцем, как Могута, например, Ратислав до сих пор не научился, потому, ожесточая себя, вспомнил, как расстреливали тогда его и его близких, тоже в реке булгары. Тут, понятно, были половцы, но все равно – враги, которые истребили несчетное множество его соплеменников. И этот, может, еще вчера глумился над русской девчонкой и перехватывал горло, как барану, какому-нибудь старику. Беглец, тем временем, добрался до берега, оглянулся, увидел Ратьшу с луком готовым к стрельбе, подпрыгнул и припустил к прибрежным кустам. Откуда резвость взялась. Боярин рывком натянул тетиву до уха - лук заскрипел, согнувшись в дугу - выцелил спину половца, взял упреждение и пустил стрелу. Тетива рубанула по защитной рукавичке. Стрела почти по прямой рванулась следом за бегущим и воткнулась ему под левую лопатку. Тот споткнулся, упал и застыл недвижим. Видно, умер сразу, еще набегу.

И Рязанцы и, сгрудившиеся у обрыва половцы, дружно выдохнули. Рязанцы одобрительно загомонили – хороший выстрел. Даже кто-то из степняков одобрительно зацокал языком. Ратьша убрал лук в налучье, подъехал к толпе. Рязанцы расступились, давая ему проехать ближе к половцам. Он остановился от них в паре саженей, окинул тяжелым взглядом. Степняки притихли, понимая, что решается их судьба.

- Сдавайтесь, - по половецки, негромко, но уверенно произнес боярин. – Тогда будете жить.

Развернул коня, отъехал в сторону. В кольце Рязанских всадников остался проход. Думали половцы недолго – здесь-то точно быстрая смерть. Один за другим побросали щиты и сабли, у кого они были, и, понурив головы, двинулись в оставленный проход.

Ну, ладно, здесь все кончено. А что в других местах. Ратьша окинул деревеньку взглядом. Похоже в других местах тоже. Ан, нет! У самого большого двора, огороженного высоким тыном, видна какая-то сутолока. Он послал Буяна в ту сторону. Саженях в ста от ограды его перехватил Могута, разгоряченный боем и, потерявший свою обычную невозмутимость.

- Осторожнее, боярин! – крикнул он. – Тут с полсотни засело. Ворота заперли, стрелы с тына мечут.

Досадно! Не получилось все сделать быстро. Ратьша снял щит с крюка, вздел на руку – надо поберечься. Подъехали уже вдвоем ко двору. Скорее даже укрепленной усадьбе. Видно жил здесь человек не бедный. А может всей деревней воздвигли оборонительный частокол вокруг одного из дворов, чтобы было где хорониться в случае внезапного набега из степи. А стена получилась знатная: две с лишним сажени высотой с боевой площадкой изнутри, укрепленные ворота с башенкой над ними. С наскока не возьмешь.

Вокруг этой маленькой крепости кружило с пару сотен Рязанских всадников с луками наготове. Видно, не давали высовываться из-за гребня частокола половецким стрелкам. Ну да, вот один выглянул, спустил тетиву и сразу спрятался. Вовремя – тут же в это место полетело с десяток русских стрел. Две, или три воткнулись в заостренные верхушки бревен тына.

Боярин остановил коня напротив ворот саженях в пятидесяти. Бревна вокруг длинной продольной бойницы, чернеющей в воротной башенке, были утыканы стрелами. Тоже старались не давать стрелять отсюда защитникам. Ратьша осмотрелся. Неподалеку у соседнего двора лежала куча ошкуренных бревен. Видно готовили для какого-то строительства.

- Берите бревно! – крикнул он, гарцующим вокруг воинам. – Высаживайте ворота! Чего вошкаетесь!

Пара десятков Рязанцев погнали коней к бревнам, спешились, раскатали кучу, подхватили самое большое и почти бегом потащили его к воротам. Половцы, увидевшие опасность, попытались расстрелять их из луков, но Рязанцы, число которых вокруг усадьбы увеличилось за это время до полутысячи, быстро заставили их попрятаться за тыном. Воины, волокущие бревно, остановились саженях в сорока от ворот, опустили его на земь, перевели дух. Бревно выбрали подходящее – толстое, с массивным заостренным при рубке комлем. Пока отдыхали, к ним присоединились еще человек семь-восемь. Отдохнули, подхватили бревно, двинулись, набирая разбег, к воротам. Из бойницы башенки вылетело несколько стрел. Не попали – Рязанские стрелки, тут же засыпавшие своими стрелами бойницу, не давали прицелиться. Воины с тараном добежали до ворот и с натужным криком ударили комлем бревна по воротам. Створки затрещали, немного подались, но устояли. Рязянцы отошли немного, короткий разбег и новый удар. Снова треск. Между прогнувшихся внутрь створок появилась заметная щель. Разбег, новый удар и одна створка слетела с петель.  Воины, бросив бревно, с ликующим ревом ринулись в образовавшийся проход. Под напором тел распахнулась и вторая створка. В ворота поскакали всадники. Здесь с половцами тоже покончено.

Ратислав снова подъехал к реке. Глянул на беглеца со стрелой в спине на противоположном берегу. Стрелу надо бы достать. Он подозвал одного из воинов, проезжавшего мимо и кричащего, что-то ликующее. Тот пьяный от легкой победы не сразу понял, о чем его просит воевода. Потом сообразил, кивнул, окликнул еще троих. Вчетвером они стащили одну из лодок в воду и погребли через реку.

Подъехал Могута. Спросил:

- Куда это они?

Ратьша объяснил.

- А-а… - протянул ближник. Помолчал, потом доложил:

- Усадьбу взяли. С десяток сдалось. Среди них наш общий знакомец, кстати.

- Да ну! – оживился боярин. – И кто же?

- Гунчак.

- Да. Давно не виделись. Ну, поедем, поговорим. Этот должен знать побольше, чем все эти михрютки вместе взятые, - Ратислав кивнул на согнанных неподалеку в кучу пленных, коих набралось без малого с сотню. – Где он?

- В усадьбе. Вместе с теми, кого там пленили.

- Сейчас поедем. Погоди только чуток – стрелу везут.

К берегу причалила лодка, из которой выскочил посланный за стрелой воин. Бегом добрался до Ратислава с Могутой, с поклоном протянул воеводе его стрелу, сказал:

- Хороший выстрел, боярин – прямо под лопатку, в сердце.

Ратьша благодарно кивнул, принял стрелу, осмотрел. Цела, даже от крови обтерли. Убрал стрелу в тул, хлопнул парня по плечу.

- Молодец! Как звать?

В лицо его помнил, хоть и недавно тот в степной страже, а вот имя запамятовал.

- Первуша, - расплылся в улыбке молодой воин.

- Молодец, - повторил Ратислав. – Шустер. Запомню.

Развернул коня и направился к укрепленной усадьбе. Могута пристроился рядом. Въехали в ворота, простучав копытами по сбитой створке. Подъехали к избе-пятистенке. Видно и впрямь жил здесь человек не бедный. Спешились, привязали коней к коновязи, осмотрелись. Внутри ограды кроме жилой избы находился амбар, скотий двор, просторная банька, дровяной сарай. Между строений было раскидано с пару десятков трупов половцев. Еще с десяток валялось на боевой площадке тына, утыканные стрелами. Привязав коней, пошли к высокому крыльцу избы. Из-за угла выскочили двое воинов степной стражи бледные, со злыми лицами. Увидав Ратислава и Могуту, направились им навстречу, замахали руками.

- Боярин! Сюда! Посмотри, что мы тут нашли!

Свернули вместе с воинами за угол, подошли к скотьему двору, миновали его распахнутые ворота, обошли большую навозную кучу, слева от ворот. Встали. За кучей на земле покрытой соломой, смешанной с комками подтаявшего навоза, лежало несколько мертвых тел. Не половцев – русичей, видно не уехавших по какой-то причине из деревеньки и поплатившихся за то. Ратислав подошел поближе, всмотрелся. Взгляд сразу притянули два трупика мальчишек. Одного постарше – лет пяти и помладше – лет двух-трех. Ребятишки были одеты только в домашние рубашонки, без штанов. Крови на телах видно не было. Головы неестественно вывернуты. Похоже им просто свернули шеи. Рядом лежал старик порубленный саблей. Этот, видно, пытался защищаться. Остальные тела были женскими, безо всякой одежды. Две женщины в возрасте – за сорок и три совсем молоденькие. Одна – совсем девчонка. Видно, полон половцы брать не собирались, потому с женщинами развлеклись всем скопом, а потом придушили, тех, кто еще дышал после такого. Потом стащили трупы сюда к навозной куче, чтобы не мешали. Почему эта семья не уехала в Онузлу, или куда подальше? Может ждали главу семьи, который, судя по отсутствию среди убитых, находился в отъезде. Может, купец? Ушел по весне в торговый поход вниз по Дону – не побоялся испытать судьбу в бушующей войной степи, да так и не вернулся. Очень может быть – двор богатый, такой простым крестьянским трудом не построишь. А семья все ждала. Вот и дождалась… Что ж, такова жизнь на степной границе. И смерть… Ну ладно, слава Перуну, отомстить есть кому!

- Пойдем! – Ратьша повернулся и зашагал назад. – Пленные там?

- Да, - кивнул один из воинов. – В избе.

- Ладно. Похороните их как следует, - он махнул рукой за спину.

- Сделаем, боярин.

 

Снова подошли к избе. Ратьша приостановился, еще раз окинул ее взглядом. Хорошо  построил неизвестно куда пропавший хозяин свое жилье. Стоял большой пятистенок на высокой подклети, сверху над горницей надстроен терем. Крыта изба дорогим, особенно в здешних местах, тесом. Боярин с ближником поднялись на висячее крыльцо избы, пристроенное сбоку, прошли через просторные сени, заставленные хранящимся здесь скарбом, зашли в горницу. Справа от дверей – большая, хорошо выбеленная печь, слева против устья печи – печной угол с прялкой, ручным жерновом, судной лавкой, полки которой были уставлены богато раскрашенной кухонной посудой. Не побили. Надо же! Свернули направо, обходя печь, прошли в красный угол. Просторно здесь, по стенам лавки, наверху, на границе закопченных печным дымом венцов воронцы – полки, не дающие саже с потолка падать вниз на чистое. Икон не видно - здешние селяне не слишком крепки в Христовой Вере. Большой стол, стоявший когда-то в центре, перевернут и сдвинут к стене. Одна ножка отломана.

Еще на входе в ноздри ударил кислый запах, примешивающийся к обычному горьковато-дымному запаху. Чужой для русской избы. Запах степняков. С десяток их сидело в середине жилья на корточках под охраной нескольких воинов пограничной стражи. После дневного света глаза не сразу привыкли к полумраку жилища, освещаемого только дневным светом, сочащимся через  оконца под потолком, потому Ратислав не сразу разглядел половца, одетого богаче остальных – Гунчака, о котором говорил Могута.

С Гунчаком они, действительно, были старые знакомцы. Один из младших сыновей хана сильной половецкой орды – токсобичей, унаследовать власть отца, пережив старших братьев, Гунчак  вряд ли мог. Это он понимал – не глуп был. Потому, когда ему не было еще и двадцати весен, ушел из родного племени с несколькими десятками своих сверстников, таких же неугомонных, не желающих жить по законам своего рода и занялся степным разбоем. Оказался молодой вожак удачлив: вскоре ватага его увеличилась до трехсот воинов. Потом было несколько успешных набегов на приморские греческие селения. Гунчак разбогател. К нему продолжали примыкать половцы, ушедшие по разным причинам из своих племен. И не только половцы – аланы, саксины, бродники, черкесы, башкирды даже. Вскоре число его воинов перевалило за тысячу. С таким войском можно было вершить большие дела. И Гунчак не преминул этим воспользоваться. Он захватил изрядный кусок степи в верхнем течении Дона, подчинив тамошних бродников, основав там летние кочевья и земли небольших половецких племен на юге, для зимовок. Так удачливый вожак разбойников стал ханом.

Историю эту рассказывал Ратьше сам Гунчак. Приходилось им встречаться. И часто. Спервоначалу новоиспеченный хан начал было по своей разбойничьей привычке беспокоить селения Рязанцев, продвигающиеся на юг, вглубь степи, но получив от воинов Ратислава, который тогда уже возглавлял степную стражу, укорот, присмирел. Потом у них возникло даже, что-то вроде дружбы. Взаимовыгодной. Русичи помогали Гунчаку отбиться от более сильных врагов из степи, помогали продовольствием в голодные годы, а хан сообщал о том, что творится в половецких ордах и даже принимал участие в карательных походах, на досаждавшие им набегами, племена степняков. Довольно часто гостевали хан и воевода степной стражи друг у друга. Пиры, охота, разговоры о жизни.

Когда к кочевью Гунчака вплотную приблизились татарские отряды, хан поднял своих людей и куда-то ушел. Произошло это так быстро, что он даже не успел подать весть Ратиславу. Два года о Гунчаке ничего не было слышно и вот такая встреча.

Половец узнал боярина сразу. Обрадовано вскочил на ноги, протянул руки для объятия.

- Ратьша! Друг! Как рад тебя видеть! – по-русски, почти не коверкая слов, воскликнул он.

Ратислав заключать Гунчака в объятия не спешил, даже немного отстранился. Руки половца бессильно упали, улыбка сползла с лица.

- Понимаю, - тихо произнес он. – Твои люди нашли тех, у скотьего двора…

- Нашли, - подтвердил боярин. – Ты огорчил меня, друг. Или больше не друг ты мне? Пришел с войной на мою землю. Убил людей, находящихся под моей защитой.

Гунчак опустил голову, развел руками.

- Многое изменилось за эти два года, что мы не виделись, Ратьша.

- Может быть, но зачем ты убил женщин и детей? Ты же знаешь, как мы караем за то.

- Знаю… - еле слышно отозвался половец.

Потом поднял голову, глянул в глаза Ратиславу и попросил:

- Но ты хоть выслушаешь меня?

- Это обязательно, - кивнул боярин. – Думаю услышать от тебя много интересного. Про татар.

- Хорошо, - Гунчак с облегчением вздохнул, поняв, что прямо сейчас его казнить не будут. – Где будем разговаривать?

- Поднимемся в терем, - решил Ратьша. – Могута, дай приказ становиться на ночевку и узнай о потерях. Дозоры пусть выставят, а то попадемся так же, как вот эти.

Он кивнул на половцев, сидящих на полу.

- Сделаю, боярин, - кивнул ближник.

- Потом сообрази чего-нибудь перекусить и поднимайся к нам, - уже шагая к лестнице,  добавил Ратьша. – Разговор, верно, будет долгий.

Ратислав и Гунчак поднялись по скрипучей лесенке в терем. Помещение было не велико, по стенам – лавки, в центре небольшой стол. Здесь оказалось посветлее, чем внизу – окна, затянутые бычьим пузырем, были больше. Стало можно рассмотреть пленника получше. Да, за два года, прошедшие со времени их последней встречи, половецкий хан заметно изменился. Он и раньше всегда был поджарым, а теперь похудел еще больше. В карих глазах его поселился какой-то лихорадочный блеск. Щеки запали, обрисовывая широкие скулы. В черных коротких волосах и аккуратно подбритой бородке появились нити седины, а ведь Гунчак был старше Ратьши всего-то на пару лет. Правда, одет хан был даже богаче, чем раньше. Расшитый золотом распашной длинный кафтан. Под ним виднелась атласная золотистого цвета поддевка. Широкие темно-синие штаны с богатым, тоже шитым золотыми нитями, поясом. Короткие красные, с загнутыми носами, сапоги. На поясе болтаются пустые сабельные ножны с золотым, похоже, навершием, отделанные самоцветными камнями.

- Садись, рассказывай, - показал боярин половцу на лавку. – Давненько я не слушал твоих баек.

Сам уселся напротив за стол. Рассказчиком Гунчак и в самом деле был знатным, как начнет говорить, заслушаешься.  И не понять было, где в рассказе правда, где вымысел. Говорил с пылом, представляя в лицах участников истории. Сегодня, правда, настроение у степняка было не то, потому рассказ он начал тусклым, каким-то потерянным голосом.

- Тогда, два года назад, поняв, что с татарами мне не тягаться, я решил сниматься с места всем кочевьем и уходить на запад к Днепру. Туда стекались все половецкие племена, не желающие покориться. Надеялся, что объединившись, сможем отбиться. Двигались медленно: мои воины, когда-то легкие на подъем, обросли семьями, скарбом, стадами скота. Бродники с нами не пошли, решили договориться с татарами. И они их и в самом деле не тронули. Наступала зима. Я приказал свернуть на юг, благо к тому времени от татар мы оторвались. Да они за нами и не гнались особо. На зимовку встали недалеко от берега Сурожского моря. Перезимовали вполне благополучно. Были, правда, мелкие стычки с другими беглецами, но мои воины сильны и всегда побеждают.

На этом месте Гунчак, начавший, было, немного оживать и вести рассказ в своей привычной манере, запнулся и поправился:

- Вернее, побеждали…

- И раньше-то не всегда, - решил уточнить Ратислав.

- Ну, с твоими воинами вообще мало кто может справиться, - видно, решил подольститься половец.

- Ладно, что дальше было?

- Перезимовали благополучно, - помолчав, продолжил Гунчак. – Потом пришла весна. Разведчики донесли, что в степи тихо. Татары куда-то пропали. Говорили, ушли к Итилю. Я решил не спешить: места хорошие, травы много, надо, чтобы скотина после зимы отъелась. Крупные орды были разбиты татарами, или откочевали за Днепр. Мелкие нам были не страшны. Я даже стал подумывать, не остаться ли в этих местах насовсем, уж больно хороши! Лето тоже прошло спокойно, но вот пришла осень, а вместе с ней татары. Огромное войско с другого края земли. Часть его начала воевать булгар и башкирдов, а часть открыла охоту на нас, куманов. Узнав о том, мы снова снялись с места и двинулись на запад. Шли опять небыстро и поплатились за то. Татары шли громадной облавой, растянувшись от берегов Сурожского моря до южных границ русских княжеств. Но про это мы узнали, когда стало поздно. Один из татарских отрядов гнал нас три дня, охватывая с боков своими крыльями, а потом замкнул в кольцо. Это их обычная манера, кстати, в степной войне. Зажав нас в большой балке, они предложили сдаться, поскольку до тех пор мы не выпустили в них ни одной стрелы. Если бы не это, все мое кочевье было б вырезано от мала до велика. Таков их закон – яса, завещанная великим Чингисом. Мы сдались. Биться значило всем умереть.

- Что, так жить хотелось? – с недоброй усмешкой процедил Ратьша. – Ты же никогда не был трусом, Гунчак.

- Жить?... – задумался половец. – Да, хотелось. Моя младшая жена только что родила двойню. Мальчика и девочку. Забавные такие.

Гунчак печально улыбнулся, становясь совсем непохожим на себя обычного, веселого и нагловатого, каким помнил его Ратислав.

- Хотелось жить, - повторил он. – А еще больше хотелось, чтобы жили они – дети и жена. А, что там говорить… - степняк махнул рукой. – Мы сдались. Нас погнали обратно на восход к Итилю. В месте, где от Итиля ответвляется Ахтуба, нам определили кочевье. Но остались там только женщины дети и совсем немощные старики. В качестве заложников. Всех мужчин разбили на десятки и сотни по монгольскому образцу, поставили над ними десятниками и сотниками монголов и погнали на север в Булгарию, где как раз шла большая война.

К зиме огромное войско монголов и их союзников уже прорвали засечные линии на юге царства и растеклись по всей Булгарской земле. Мы проезжали сквозь эти засечные линии. Воистину, они поразили нас своей мощью и размерами. Сколько трудов положили булгары на их создание! Имей я под рукой даже десять тысяч воинов, ни за что не решился бы приступить к ним. Монголы же сумели прорвать их, хоть, говорят, очень дорогой ценой. Ко времени нашего прибытия, булгар загнали в крепости, которых в этой стране имелось очень много. Не мудрено – булгары воевали, или готовились к войне с монголами уже полтора десятка лет. Деревни и мелкие городки безжалостно разорялись, а люди сгонялись на осадные работы вокруг больших городов и крепостей. Нас вначале тоже послали на ловлю двуногой скотины. Считалось, что «тысячей», которую монголы создали из воинов моего кочевья, командую я. Но на самом деле приказы отдавал монгольский тысяцкий. Я их только повторял. Хотя, если бы мои воины побежали в битве, или не стали исполнять эти приказы, казнили бы в первую очередь меня. Только потом, тех, кто побежал, или не выполнил приказ. Кормились тем, что добывали в Булгарских селениях, больных и раненых тащили с собой. Большинство из них умирало. Голодно было. Но хуже того донимал холод.

Гунчак передернул плечами, видно вспоминая. Потом продолжил.

- Ты знаешь, осенью мы откочевываем далеко на юг, где зимы мягкие. Кое-где снег вообще не ложится. Потому к сильным морозам наш народ непривычен. Обмораживались. Многие потеряли пальцы на ногах, кто-то вовсе умер от холода.

Половец надолго замолчал, уставившись в оконце, за которым стремительно наступали сумерки. Пришлось Ратьше его взбодрить.

- Ну и что дальше? Рассказывай!

- Дальше? – очнувшись от оцепенения, сказал Гунчак. – Дальше, когда мы набрали достаточно пленников, а это по десять человек на каждого воина моей «тысячи», нас погнали к столице Булгарии – Великому Городу, как  называем его мы – куманы, да и вы, русские, или Биляру, как называют его сами булгары. Шли туда пять дней, сквозь дремучие леса, заваленные снегом. Холод стоял собачий. Пленники мерли, как мухи. Добралось их до цели не более половины. Наконец дошли до столицы. Воистину, это был великий город! Стоял он на небольшой реке, впадающей в Каму. Названия реки не помню, а может и не знал его никогда – не до того было. Столица у булгар громадна – чтобы обойти ее внешние стены, нужно пройти десять верст. А еще вокруг раскинулись незащищенные обширные пригороды. В центре города находилась самая древняя и укрепленная его часть. Вы русские называете такую детинцем. Детинец защищала высокая бревенчатая стена высотой в шесть человеческих  ростов, а ширина ее на гребне была такова, что пять всадников в ряд могли спокойно проехать. В стене той имелись часто наставленные мощные башни, которые выступали наружу и позволяли обстреливать с боков, лезущих на приступ. Детинец занимал центральную часть Внутреннего города. Тоже весьма давно построенного. Внутренний город окружала двойная стена. Стены эти, если и были меньше тех, что окружали детинец, то совсем не на много. Здесь тоже имелись башни, только стояли они чуть пореже. Наружная стена – ниже внутренней, так, чтобы с внутренней можно было легко обстреливать врагов, захвативших наружную стену. Внутренний город окружал город Внешний. Он по размерам превосходил Внутренний старый город в несколько раз. Защищал Внешний город тройной вал. На внутреннем стояла бревенчатая стена, а на двух внешних частокол. Внешние валы сделали для того, чтобы невозможно было подтащить камнеметы к основной стене Внешнего города.

Мы добрались до Биляра на пятый день осады. К этому времени невольники из местных жителей, согнанные для осадных работ, воздвигли вокруг города частокол, на случай вылазок защитников и начали засыпать ров перед первым внешним валом. Тех пленников, которых мы пригнали, тоже сразу отправили на засыпку рва. Называют монголы этих людей  хашаром, или осадной толпой.

Нас самих отправили в гигантский лагерь, раскинувшийся неподалеку от осажденного города. Там мы поставили юрты в месте, отведенном для нас монгольскими кебтеулами. Они же выдали нам продукты и корм для лошадей. Тысяцкий, начальствующий надо мной и моей «тысячей» отправился куда-то с докладом. Когда вернулся, сказал, что нам дано три дня отдыха. Очень нужные три дня. За это время мы отогрелись, подкормились сами и подкормили лошадей, подлечили больных и раненых.

Я в эти дни отдыха почти все время проводил у стен города, наблюдая за осадой. Мне еще в самом начале, когда нас делили на десятки и сотни, дали небольшую деревянную дощечку с вырезанным на ней узором-буквами – пайцзу. У монголов это что-то вроде охранной грамоты. С пайцзой я мог ездить вокруг города и по всему лагерю. Не пускали только к юртам монгольских царевичей, которых в этом походе участвует больше десятка. Такого, что происходило под стенами Булгара, я никогда в жизни не видел. Только одного хашара у стен трудилось не меньше трех десятков тысяч человек. Они помогали собирать осадные орудия, ставили частокол в нужных местах, но большая часть работала на засыпке рва. Работы эти велись в трех местах – наиболее удобных для приступа. С частокола на внешнем валу хашар безжалостно расстреливали защитники города. Говорят, вначале они пытались уговорить их не засыпать ров, а обратиться против татар. Но, куда там, тех, кто не хотел работать, или работал, по мнению монголов, не в полную силу, они рубили в куски на глазах остальных. В назидание. Рубили и тех, кто, спасаясь от стрел со стены, пытался бежать. Осажденные опускали пленникам со стены веревки, но монгольские стрельцы, прикрывающие их работу и засыпающие стрелами защитников города, расстреливали, лезущих по веревкам, еще до того, как они успевали добраться до середины частокола. Теперь отчаявшиеся невольники делали свою работу, словно уже неживые, с застывшими безразличными ко всему лицами. Мороз продирал по спине, глядя на эти их лица. Они уже не обращали внимания на летящие со стены стрелы и камни, просто тупо делали свою работу – несли и бросали а ров вязанки хвороста и мешки с землей. Если перед кем-то падал сраженный соплеменник, тот просто перешагивал через него и продолжал свое дело. Это было страшно, Ратьша!

Гунчак замолчал и передернул плечами. Послышался скрип ступеней лестницы и в терем вошел Могута, несущий деревянный поднос со снедью. Поставил его на стол, взглядом спросил разрешение у Ратислава остаться и сел на лавку рядом с боярином.

- Что там с людьми? Разместились? Дозоры выставили? – спросил Ратьша.

- Все в порядке, - кивнул ближник. – Пленных заперли в подклети. У нас двое убитых, восемь раненых. Трое из них – тяжко, но, может, выживут. Завтра отправим в Онузлу? - Это Могута уже спрашивал.

- Да. Поутру, - согласился боярин. – И пленных половцев тоже. Кроме тех, что внизу.

- Этих на сук?

- Да. Чего заслужили, то и получат.

- Меня тоже с ними? – вмешался в разговор Гунчак.

Ратислав глянул на половца. Тот даже пытался усмехаться, хоть получалось это у него не слишком хорошо. В глазах хана затаился страх. Не самой смерти – нет, на своем веку он не раз заглядывал ей в глаза, но смерти, считающейся у степняков позорной. Смерти через повешение. С ответом боярин не спешил: пускай чуток помучается старый приятель – тоже заслужил. Потом сказал.

- Нет. Тебя отправим в Рязань. Поведаешь там князю все то, что мне рассказал. Еще чего, может, вспомнишь. А потом пусть он и решает твою судьбу.

Гунчак, не скрываясь, облегченно вздохнул.

- Не радуйся, - остерег его Ратьша. – Как-то еще князь решит. Людишек-то порешили.

- Да нет на мне той вины, - почти весело, снова став собой давешним, зачастил половец. – Я ж в эту избу пришел, когда уж все было кончено. Приказал только вытащить мертвецов на двор.

- Ну, это мы у тех внизу завтра спросим, - пообещал боярин. – Да и все равно – люди твои и ты за них в ответе.

- Всегда ли ты, воевода, можешь уследить за своими воинами? – хитро прищурился Гунчак. – Неужто у тебя они прямо так и ходят по струнке? Не разбойничают? Это степная-то стража!

- Ладно, ишь, разговорился, - прекратил неприятный разговор Ратьша. – А тех внизу, прежде чем повесить, все же поспрошаем. И князю весть отправим, чтобы легче ему было решить, что с тобой делать.

Ратислав невольно повысил голос. Поймав себя на том, примолк. Потом велел:

- Сказывай, что дальше было в Булгаре.

- Может, перекусим вначале, - глянув на принесенный Могутой поднос, спросил Гунчак. – Поверишь, сегодня еще маковой росинки во рту не было – спал почти до полудня, разомлел в тепле. Только успел встать – тут вы.

Ратьша тоже глянул на поднос. Крупно нарезанная краюха белого хлеба, тоже порезанный запеченный свиной окорок, кувшин, три глиняных кружки. Боярин приоткрыл крышку на кувшине, нюхнул. Хмельной  мед. Ставленый. Окорок. Свежий хлеб – видно не позже, чем вчера пекли.  Все это благоухало, так, что в животе забурчало. Пекли, кстати, те, кто там, у скотьего двора на морозе дубеют. Ну что ж, мертвым – земля пухом, а живым – живое.

- Могута, разливай, - махнул рукой Ратислав.

Ближник только того и ждал – тоже ведь с утра не снедали. Подхватился, разлил мед, поднял кружку. Ратьша с Гунчаком подняли свои. Выпили молча. Отерли усы. Могута налил по второй. Взяли нарезанный хлеб, положили на него по куску розоватого, с белыми прослойками сала, окорока, откусили, запили медом. Ух! Лепота! Какое-то время все трое молча насыщались, пока не подъели с подноса все под чистую. Ратислав сыто привалился к бревнам стены, расстегнул и снял с себя пояс, положил рядом на лавку, туда же перевязь с мечом. Могута снова взял кувшин, взболтнул. Что-то там еще плескалось. Разлил остатки. Получилось почти по полной кружке. Ратьша поднял свою.

- Ну, выпьем за убиенных. Их снедь переводим.

Гунчак опустил глаза, дернул углом рта, но из кружки отхлебнул. Ратислав тоже глотнул. А хорош медок. И, правда, был в этой веси хороший медовар. Еще раз отхлебнул, смакуя. Поставил кружку на стол. Хватит пока – в голове приятно шумит, по телу тепло струится. Хватит. Слушать рассказ половца надо на трезвую голову.

- Поел? – глянув на Гунчака, спросил боярин.

- Благодарю, - кивнул тот.

- Говори дальше.

Половец еще раз кивнул, хлебнул из кружки, с сожалением поставил ее на стол и продолжил рассказ.

- На шестой день монголы собрали камнеметы в местах назначенных для штурма. Управлялись с ними циньцы.

- Кто это? – спросил Ратьша.

- Вы называете их богдийцами.

- Ясно. Что там с камнеметами?

- Так вот, циньцы эти, великие затейники. Могут строить камнеметы и тараны, другие хитрые штуки. Знают секрет греческого огня, есть у них горшки, начиненные взрывным порошком.

- Греческий огонь? Его ж секрет ромеи хранят пуще зеницы ока.

- Ну да. Как-то, видно, разведали. А может, сами придумали. Говорю ж, великие затейники.

- Да. Плохо. Пожгут наши деревянные города.

- Это – да, - развел руками Гунчак.

- Ладно. Что дальше?

- Дальше. Меньше чем за полдня они разбили частокол на первом валу и послали в проломы, через засыпанный ров на приступ своих союзников. Таких же, как мы. Сами прикрывали их стрельбой из луков. Надо сказать, этот вал булгары оборонять не стали, отошли за второй и с его частокола начали осыпать штурмующих стрелами. Монголы это предвидели: союзники несли с собой лестницы, которые приставили к тыну на втором валу и полезли наверх. Вот тут булгары встали насмерть: на лезущих по лестницам, сыпались стрелы, летели камни, лился кипяток и расплавленная смола. Немногих, добравшихся до гребня тына, рубили воины, защищенные с ног до головы броней. Штурмующие отхлынули, но, стоящие за их спинами монголы копьями погнали их обратно. Кого-то зарубили для острастки. И те ринулись на новый приступ. Но тут булгары совершили вылазку. Их отборные воины ударили с боков по штурмующим, выбравшись из калиток в частоколе на втором валу. Они двигались между наружным и средним валом в местах, где боя не было, и частокол не был поврежден, так, что добраться до них снаружи монголы не могли. А они ударили по трем штурмующим отрядам и буквально отбросили их от второго вала. Преследовать бегущих, которых монголы уже не смогли остановить, булгары не стали. Постояли в проломе наружного частокола, прикрывшись щитами, а потом, не спеша, отошли за второй вал через те же калитки.

Гунчак немного помолчал, видно, вспоминая ту картину. Потом продолжил:

- Монголы, однако, долго отдыхать булгарам не дали. Совсем скоро они бросили новую толпу на приступ. Благо, «союзников» в осадном стане хватало. Их было побольше, чем монголов: мы – половцы, башкирды, маджгарды, саксины, ясы, касоги, аланы… Кого там только не было! Но и этих булгары отбросили все тем же способом, атаковав между двумя валами. Потом новый приступ и новый. До темноты булгары отразили пять приступов. Но и ночью монголы продолжали посылать союзников на штурм, меняя расстроенные, понесшие потери отряды, на свежие. Людей у них было много, и они могли себе это позволить. Булгары тоже несли ощутимые потери в рукопашной, от стрел монголов и камней метательных машин, которые продолжали обстрел и во время приступов, иногда поражая при этом и своих. Подступы ко второму валу и его основание было завалено трупами в несколько слоев, истоптанных ногами сражающихся, перемешанных с грязью, в которую превратился снег и оттаявшая от крови, кипятка и горячей смолы земля. 

Утром, как рассвело, монголы прекратили штурм. Подтянули поближе осадные орудия и начали рушить частокол на втором валу. Но тут в дело вступили булгарские камнеметы, установленные на стене третьего, внутреннего вала. И, надо сказать, стреляли булгары весьма метко – воины, обслуживающие монгольские камнеметы начали нести потери. Гибли и циньцы, командующие стрельбой. Потом булгарам удалось разбить, один за другим, три камнемета, после чего оставшиеся было приказано оттащить подальше, на расстояние, где камни со стены не могли причинить сильного вреда. Правда, и камни из монгольских пороков редко долетали до частокола на втором валу. А если и долетали, почти ему не вредили. Вот тогда циньцы применили кувшины с греческим огнем. Видно, он дорог и запасы его у монголов не слишком велики. Только этим можно объяснить, почему они не использовали это страшное оружие сразу.

Половец замолчал и поежился, вспоминая.

- Рассказывай, рассказывай, - подбодрил его Ратьша.

- Кувшины с греческим огнем легче камней, - кивнув, снова заговорил Гунчак. – Они спокойно долетали до второго частокола. Причем циньские камнеметы могли их бросить сразу по несколько штук. Уже после первого залпа частокол и подступы к нему охватило пламя. Языки огня подниялись выше стен, порождая клубы черного вонючего дыма. Вскоре к этой ни на что не похожей вони присоединился запах горелого мяса: сгорали трупы, устилающие подступы к городским валам. Потом пламя немного опало, но к тому времени тын уже занялся огнем. Монголы снова подтянули осадные орудия и ударили по нему камнями. Со стен им пробовали отвечать, но за дымом не могли толком прицелиться. Горящий частокол монголы разрушили быстро и тут же послали туда хашар, разбросать горящие бревна и очистить дорогу новой волне штурмующих. Булгары, видно, пришедшие в ужас от бушующего огня отступили и не сразу решились вернуться и  разогнать работающих невольников. Но потом, все же, опомнились, ударили по хашару, вытеснили его за стены. И тут в сражение вступили аланы, покоренные монголами несколько лет назад, которых до сих пор на штурм не бросали. Могучие воины, надо сказать. И вооружены отменно. Одоспешенные, опять же, с головы до ног. Аланы хорошо дерутся и пешими и конными, потому они сумели оттеснить булгар к стене на внутреннем валу, а потом и за саму стену. Затем аланы  медленно попятились, уходя из под обстрела со стен и вскоре вернулись в осадный стан. 

Пока Гунчак вел свой рассказ, наступили сумерки. В тереме стало совсем темно.

- Свету дайте! – крикнул Ратьша вниз, дружинникам, караулившим пленных половцев. – И этих загоните куда-нибудь в подклеть. Нечего им избу поганить.

Снизу, поскрипывая ступеньками лестницы, поднялся воин с горящим светочем. Поставил его на стол. Внутренность терема озарилась неровным красноватым светом.

- Хорошо, ступай, - отпустил Ратислав дружинника. – Ну, сказывай, что дальше было, - это уже к Гунчаку.

- Снова к стене отправили хашар, ломать остатки частокола и срывать участки вала, где предполагался приступ, - заговорил тот. – Со стены их безжалостно истребляли, видно, уже позабыв, что это соплеменники. Хашар погибал, но  делал свое дело. Снова наступила ночь. Под ее покровом монголы подтащили камнеметы на уровень первого вала, на те его участки, которые срыли невольники. Теперь их орудия могли доставать до третьей, основной стены. С нее пытались отвечать, но циньцы снова метнули греческий огонь и разогнали стреляющих. Эта стена горела плохо: булгары обильно полили ее водой, наморозив толстый слой льда. Всю ночь работали камнеметы, чередуя камни кувшинами с греческим огнем. К рассвету во внутренней стене образовались проломы.

Гунчак прервал рассказ, отхлебнул меда из кружки, немного помолчал и продолжил:

- Вскоре после рассвета меня нашел монгол, командовавший моей «тысячей» и приказал готовить воинов к приступу. После полудня нас погнали на штурм. Мы шли в третьей волне. Первые две разбились о живую стену защитников города, вставшую в проломах. Я хотел, как принято и у нас и у вас, пойти в бой в первых рядах, но начальник-монгол этого сделать не позволил: по их ясе все начальствующие над воинами, начиная от тысяцкого, во время сражения должны находиться позади боевых порядков, руководя действиями своих подчиненных. Кроме моей в этом приступе принимали участие еще три половецкие «тысячи». Всего около трех с половиной тысяч воинов. В проломах стояли закованные в сталь, прикрывшиеся щитами и ощетинившиеся копьями, отборные булгарские сардары. Наши же половцы вооружены легко, ты сам знаешь, да и в пешем строю биться непривычны. В общем, ничего с булгарами мы сделать не смогли. Мои половцы карабкались на полуразрушенную стену, перескакивая через бревна, оскальзываясь на замерзшей крови, спотыкаясь о трупы погибших во время предшествующих приступов. Добирались до булгар они порознь, не умея слиться в единый строй и натыкались на  копья, или падали изрубленные мечами. Потом с боков по нам ударили другие булгары, снова сделавшие вылазку из-за основной стены и снова атаковавшие между валами. Мы не выдержали и побежали. Монгол-начальник ругался по своему, брызгая слюной, хлестал бегущих плеткой, но остановить никого не смог. Нас подхватил поток, обезумевших от ужаса людей, и вынес за валы прочь от стен. В этом бою я потерял больше половины своих людей. Это из тех, кто оставался после блужданий по заснеженным булгарским дебрям.

До темноты было предпринято еще три приступа. Кроме трех мест, где уже была проломлена внутренняя стена, монголы атаковали город и в других местах, чтобы распылить силы защитников. Нас в этот день больше не трогали. Штурм продолжался всю ночь и булгары изнемогли. Почувствовав, что они держатся из последних сил, монголы с утра снова бросили на приступ аланов и еще каких-то союзников, хорошо вооруженных и обученных биться в пешем строю. Булгары дрогнули. Аланы нажали еще сильнее. И те начали отступать. Тут же в открывшиеся проломы хлынули, стоящие наготове, свежие силы уже самих монголов, поджигая дома внутри стен. Потом они открыли ворота изнутри, и в город хлынула конница. Булгары медленно пятились к Внутреннему городу. Приостанавливаясь и огрызаясь. Бой во Внешнем городе продолжался остаток дня и всю ночь.

Утром нас отправили во Внешний город, откуда уже были выбиты защитники с задачей истреблять мирных жителей и собирать добычу. Добычу было приказано стаскивать в осадный стан к палаткам монгольских царевичей, где потом, после сражения, ее должны были поделить. Мы вошли в проломы и растеклись по улицам. Город горел, но горел только у стен, где его подожгли штурмующие. Пожар разгорался вяло – слишком много снега, да и горожане обильно полили крыши своих домов водой от огненных подарков осаждающих. Часть жителей отступила вместе с защитниками, но многие остались в своих домах, непонятно на что надеясь. Мои воины, не разгоряченные штурмом, вначале не хотели убивать. Но монгольские десятники и сотники, командующие ими, заставили выгонять жителей на улицу, разбивать их на группы и заставлять каждого моего воина резать определенное количество людей. Не подчинявшихся убивали. И мы начали резать…

Гунчак снова замолчал, прикрыл глаза, по лицу его пробежала судорога. Потом он провел ладонями по глазам и заговорил. Голос его звучал глухо.

- Я воин, Ратьша. Я видел кровь и убивал. Но резать вот так, с холодным сердцем, по счету. А они заставили это делать и меня. Мужчин, способных держать оружие, среди убиваемых почти не было – все они дрались в рядах защитников. В основном это были женщины, дети и старики. Когда обитатели города поняли, что пощады не будет, они начали разбегаться, а кое-кто даже попытался сопротивляться. Убивать сразу стало легче – похоже на охоту. Понимаешь? Моими людьми начал овладевать азарт. Пролитая кровь пьянила. Детей и стариков просто убивали. Женщин насиловали, распластав прямо на грязном снегу, а потом тоже убивали. Монголы, наши десятники и сотники показывали пример. Эти еще и вспарывали женщинам животы. Потом они объяснили мне, что от соития с женщинами врагов не должно оставаться сыновей, которые, когда подрастут, могут сойтись с отцами в битве и, да не допустит такого Великое Небо, убить кого-то из них. Для посмертного существования монгола это очень плохо. Это безумие продолжалось весь день и большую часть ночи. Только к утру, забрызганные кровью с ног до головы, мы вернулись в стан.

Весь следующий день монголы нас не тревожили и мы отсыпались в своих юртах. Проснувшись к вечеру, я сел на коня и отправился в город. К этому времени его защитников загнали в город Внутренний. Невольники из хашара уже разобрали, примыкающие к нему дома и подтащили к стенам камнеметы. За ночь удалось проделать несколько проломов в обеих стенах, его  окружающих, и наутро начался приступ. Мою «тысячу» погнали в бой вечером, уже в темноте. Впрочем, от пламени пожаров было светло, как днем. Снова в проломах стояла железная стена из булгарских воинов, снова мои люди гибли на их копьях и снова они не выдержали и начали пятиться. Но тут сзади на нас надавила новая волна союзников, посланная монголами на приступ. Нас прижали к булгарам. Копья в такой тесноте были бесполезны. Бесполезны были даже мечи и сабли. В остервенении, поняв, что деваться некуда, мы с булгарами резали друг друга ножами, вцеплялись пальцами в глаза, душили, грызли зубами. Я тоже попал в эту страшную давку. Как выжил, до сих пор удивляюсь.

Гунчак опять замолк. Покрутил головой и продолжил:

- Монголы бросали в пролом отряд за отрядом и мы просто вдавили своей массой булгар внутрь города. Дальше началось, примерно, то же, что и двумя днями раньше – горели дома, лилась рекой кровь мирных жителей. В жуткой сутолоке я растерял своих людей. Тех немногих, что остались в живых к тому времени. В бою я потерял шлем и получил рану в голову. Ничего серьезного – просто рассекли кожу, но кровило сильно. Залило половину лица. Ссылаясь на рану, я выбрался из гибнущего города, добрался до своей юрты, рухнул без сил на ложе и провалился в сон. Спал целые сутки. Разбудил меня монгольский начальник моей «тысячи». Он приказал собрать и посчитать людей. Мои половцы к этому времени уже выбрались из города и спали по юртам. Поднял их, выгнал на улицу. Оказалось, что боеспособных осталось семьдесят восемь человек. Еще с полсотни лежали в юртах ранеными. Это почти из полутора тысяч, что были под моим началом еще осенью!

Что было дальше? Булгары продержались еще три дня в детинце. Монголы непрерывно штурмовали и, в конце концов, ворвались и туда, устроив страшную резню. Пленных в Биляре не брали. Говорят, так они мстили за свое давнее поражение, которое булгары нанесли им лет пятнадцать назад. Что еще сказать. Меня поставили начальником сотни. Над моими оставшимися в живых воинами. Вот так, из ханов в простые сотники, Ратьша.  

Половец печально улыбнулся.

- И что было дальше? – спросил Ратислав.

- Дальше? Остаток зимы мы зорили Булгарские селения. Не все, правда. Пара их князей перешли на сторону монголов. Их владений не тронули. Ближе к весне нас отпустили в наше новое кочевье в низовьях Итиля. Там нас тоже не ждало ничего радостного. Скот почти весь пал от бескормицы. Наши женщины и дети голодали. Многие умерли. Умерли и мои новорожденные дети. Жена, не выдержав такого, ушла в зимнюю степь и там сгинула. Вот такое было возвращение.

Гунчак, замолчал, потом, жутко усмехнувшись, добавил:

- Хотя, добычи мы привезли много. Очень много. Не знали куда девать. В конце весны к нам опять приехали монгольские посланники и приказали через неделю прибыть оружными, одвуконь к буртасскому городку, стоящему на берегу Итиля. Названия его не помню. Мы должны были выставить не меньше трех сотен. Мне сказали, что я отвечаю  за число головой. Собрали всех мужчин, способных держаться в седле от пятнадцатилетних мальчишек до стариков далеко за пятьдесят. Но собрали три сотни. Прибыли к месту сбора в начале лета. Здесь уже находилось  несколько тысяч наших соплеменников. Куда нас собирались гнать, никто не знал. Ходили слухи, что в низовьях Итиля против монголов поднял восстание хан Бачман. Вроде бы он уже разбил несколько небольших отрядов завоевателей. Я поговорил с несколькими ханами, которых знал по прошлой жизни. Все они рассказали истории очень похожие на мою. Правда их люди пострадали немного меньше, чем мои, но и им досталось. Договорились – если нас погонят воевать с Бачманом, перейдем на его сторону и будь, что будет. Но монголы не были дураками: нас отправили к Кавказским горам, где тоже восстали черкесы. Там мы и воевали до осени. К тому времени Бачман был разбит, загнан на какой-то остров в низовьях Итиля, взят в плен и разрублен пополам, говорят, собственноручно одним из царевичей-чингизидов. Черкесов мы умиротворили. Из моих трех сотен осталось полторы. После этого нас отправили прямо сюда – на Рязанскую границу, с приказом зорить пограничные селения и выманивать ваши отряды в степь под мечи монголов.

Гунчак прокашлялся и почти торжественно произнес:

- Знай, боярин, скоро, через день-два здесь будет огромное монгольское войско, идущее войной на Рзань.

- Это мы знаем, - кивнул Ратьша.

- Вот как? – видно, половец думал, что его сообщение обескуражит рязанца.

- Мы ж не зря свой хлеб едим, - усмехнулся Ратислав. – Ну, ты-то это уже почувствовал на себе.

- Да уж… - поник плечами Гунчак.

 Потом покачал головой и добавил:

- И, все же, будь осторожен. Нас ты захватил врасплох, но другие отряды могут ложным бегством заманить тебя в засаду. Монголы в этом большие мастера.

- Постараемся не попасться, - хмыкнул Ратьша. – Но, все равно, спасибо за предупреждение.

Глянул в оконце. На улице стало совсем темно. Встал с лавки, потянулся. Сказал:

- Ладно. Пора отдыхать. Завтра встаем рано.

Глянул на сникшего Гунчака. Приказал тоже поднявшемуся на ноги Могуте:

- Этого в подклеть. Только отдельно от остальных. От греха.

Ближник кивнул и тронул половца за плечо. Тот встал и двинулся к лестнице. Могута зашагал следом. А Ратьша принялся устраиваться на ночлег.

 

Глава 8

 

Поднялись затемно. Ратьша умылся из колодезной бадьи, быстро перекусил из запасов, найденных в избе, облачился в броню. Могута носился по деревеньке, подгоняя разоспавшихся, непривычных к воинскому порядку, ополченцев. Ничего, справится. А пока боярин решил пройтись до речки – любил Ратислав смотреть на текущую воду.  Небо на востоке посветлело, гася звезды на чистом безоблачном небе. Там у окоема уже появилась алая полоска, предвещающая скорое появление дневного светила. За ночь подморозило. Трава покрылась седым инеем и не по живому шуршала под ногами. Трупы половцев с улицы убрали. Должно, стащили в небольшой овражек у околицы. Часто попадались лужи замерзшей крови, которые Ратьша аккуратно обходил. Наконец добрался до берега. От темной воды поднимался пар, образующий туманную дымку вдоль всего русла. У самого берега образовалась ледяная корка – зачатки панциря, который накроет вскоре живую воду на всю долгую зиму до самой весны.

К Ратьше подошел Могута.

- Раненые на носилках, боярин, - доложился он. - Кто может, поедет верхами. Дал им пяток воинов в сопровождение. Половцев погоним пешком. Недалеко - дойдут. С ними отправлю десяток – справятся. Гунчаку под честное слово дал коня. Вязать не стал. Думаю, не обманет.

- Ладно, - кивнул Ратислав. – Отправляй.

Могута повернулся к околице, обращенной в сторону Онузлы. Там в утренних сумерках угадывались, собравшиеся в кучу, конные и пешие. Свистнул в два пальца, махнул рукой с зажатой плеткой. Потом снова повернулся к Ратьше.

- Остальные почти готовы. Скоро можно будет выезжать. Душегубцев, как и говорили, на сук?

- Ну, да, - подтвердил Боярин.

Потом досадливо поморщился.

- Забыл расспросить у них, был Гунчак в избе, когда они над нашими изгалялись.

- Я расспросил, - сказал ближник. – И, правда – не было. Не соврал хан. Все это учинил монгольский десятник. Его, кстати, тоже живого взяли. Только его. Остальных десятников  порубили. Говорят, дрались, как черти, в плен не сдавались. Этого палицей приголубили, потому и живой.

- Как отличили-то от половцев? – поинтересовался Ратша.

- Дак, одеты малость по другому. И доспех получше. Рожей, опять-таки, от половцев отличается.

- Ладно, вешать будем – посмотрим.

Ратьшин дружинник подвел под уздцы двух коней – гнедого жеребца для Могуты и Воронка для Ратьши. Оседланных и облаченных в доспех. Ближник и боярин запрыгнули в седла, разобрали поводья.

- Куда двинемся дальше? – спросил Могута.

- На полдень, - помолчав, ответил Ратислав. – Надо поглядеть, что за сила на нас движется. Да и острастку дать. Пусть поймут, что пирогами их здесь потчевать не будут. Но сначала к роще. Сучья для гостей незваных присмотрел?

- Послал людей. Должны уже петельки приспособить.

- Тогда всех туда. Нашим тоже полезно на то посмотреть.

Ближник кивнул, развернул коня и порысил к собирающимся на околице сотням. Ратьша, не спеша, двинулся к дубовой рощице, облюбованной Могутой для казни. Вскоре здесь собрался весь Ратьшин отряд. Осужденных на казнь со связанными за спиной руками посадили верхом на лошадей, подвели тех под перекинутые через сучья веревки, накинули петли на шеи. Половцы впали в оцепенение и не пытались вырываться, или молить о пощаде. А вот монгол, который и в самом деле, заметно отличался от остальных пленников, что-то кричал по своему, крутился в седле, мотал головой, не давая накинуть петлю. Трое воинов с трудом с ним справлялись. Перестал он дергаться только после того, как почуял петлю на шее: понял, будет рваться - лошадь уйдет, оставив его дергаться на веревке. Кричать, однако, не переставал. Ратьша подозвал Осалука, спросил:

- Чего верещит? Просит о чем-то?

- Нет. Пугает гневом джихангира.

- Это кто еще?

- Так они называют начальствующего на войском. Бату-Хана.

- Видно грозен… - протянул Ратислав. Потом махнул рукой – вешайте.

Воины, распоряжающиеся казнью, хлестнули коней, на которых сидели пленники. Кони рванулись вперед, оставив висельников болтаться в петлях. Боярин по-хозяйски осмотрелся: не оборвался ли кто. Но нет, веревки оказались крепкими.

- Ладно, - произнес он, развернул коня и направил его к броду.

За ним потянулись воины, оставляя казенных находников в одиночестве исполнять жуткий танец смерти.

 

До полудня неспехом проехали верст пятнадцать на полдень. Пригревшее солнышко растопило иней на жухлой траве, но ветерок дул студеный, потому всадники кутались в плащи. Ратьша уже собирался останавливаться на дневной привал, когда увидел мчащегося во весь опор воина из головного дозора.

- Половцы! – подскакав к Ратиславу с Могутой, двигающимся в голове войска, крикнул он.

- Много? – стараясь, чтобы голос звучал спокойно, даже лениво, хоть сердце в груди встревожено зачастило, спросил Ратьша.

- Не меньше пяти сотен!

- Далеко?

- Версты три! По вот этой балке идут.

- Ладно…

Ратьша огляделся. Его отряд двигался по широченной – в перестрел, не меньше – балке с пологими, но высокими склонами. По ней, судя по тому, что сказал дозорный, шли навстречу и половцы. Позади слева остался большой холм, который балка огибала и сворачивала за ним направо.

- Ладно, - повторил боярин.

Повернулся к Могуте, сказал:

- Ну, что, покажем, что не только монголы хорошо засады могут править?

Ближник промолчал, ожидая, что Ратислав скажет дальше. Да Ратьша ответа и не ждал. Сразу продолжил:

- Бери пару сотен, езжай вперед. Как увидишь врага, разворачивайтесь и скачите обратно, этой же балкой – вроде испугались. Мы  будем ждать вон за тем холмом. Как за него свернете, жмитесь влево, чтобы с нами не столкнуться. Понял ли?

- Понял, боярин. Не впервой.

- Вот и ладно. Езжайте, не мешкайте. Бери головные сотни, чтобы не путаться. На ходу им все объяснишь.

Могута кивнул и кликнул сотников. Ратьша едва успел отъехать в сторону, а две сотни воинов с ближником во главе, крупной рысью двинулись вперед и вскоре скрылись за изгибом балки. Боярин отправился назад, сзывая начальников. Объяснил им задачу. Те поскакали к своим сотням, на ходу отдавая приказы. Последовала неизбежная неразбериха – все же выучки здешним ополченцам не хватало. Но вскоре разобрались, развернулись и отправились обратно, сворачивая за холм. Четыре сотни, состоящие из воинов степной стражи, Ратьша оставил ждать врага в балке за холмом. Они вооружены лучше ополченцев и потому ударят половцам в лоб. Остальных вывел из балки и укрыл за дальним склоном холма. Эти ударят половцам в тыл, если не удастся сразу их опрокинуть, а коли получится, отрежут им путь к отступлению. Командовать ими назначил выборного ополченского воеводу – мужик толковый, знает, когда ударить. Сам Ратислав встал в первых рядах отряда, что должен был бить половцам в лоб. Заводных и вьючных лошадей увели  подальше, чтобы не мешали.

Ветра здесь в балке не ощущалось. Полуденное солнце ощутимо пригревало. По телу, как это всегда бывало у Ратьши перед битвой, волнами прокатывалось тепло. Из-под войлочного подшлемника, обтекая брови, по вискам побежали ручейки пота. Ратислав прислушался. Пока тихо. А скачущую конницу слышно не меньше, чем за полверсты. Он расстегнул подбородочный ремень, сдвинул шлем на затылок, положил копье поперек седла, промокнул пот рукавом, высовывающейся из под наруча рубахи. Снова прислушался. Ага! Скачут! Топот пока еле слышен, но вскоре и свои, бегущие, и чужие, преследующие, будут здесь. Надвинул шлем на место, застегнул ремень. Топот приближался. Ратьша подхватил копье, вскинул его вверх – знак приготовится. Почувствовал, как подобрались позади и воины и лошади – боевой конь чует предстоящую битву не хуже человека. Топот нарастал. Пора! Скачущую лаву конницы можно остановить только встречным ударом. Ратьша опустил копье и дал шпоры Воронку. Четыре сотни всадников начали разбег, держась левой стороны балки, чтобы не столкнуться со своими товарищами, уходящими от преследователей. Вот и они разгоряченные скачкой выскочили из-за холма, несутся по дну балки. Проскочили мимо скачущих навстречу соратников и там позади, начали разворачивать коней, чтобы помочь своим.

Половцы поотстали. Видно, что-то почуяли, начали придерживать коней. Ну, им же хуже – русичи успели набрать разгон для хорошего удара и выметнулись из-за холма. Вражеские всадники оказались совсем рядом – меньше сотни саженей. Они, действительно, убавили скок лошадей, а увидев выскочивших им навстречу, сверкающих бронями и шеломами, алеющих треугольными щитами, Рязанцев, передние и вовсе начали натягивать поводья и разворачивать коней. Вот это они зря! Задние пока ничего не видели и напирали на передних, мешая строй. Кто-то упал вместе с конем под копыта товарищей. Ржание, крики, топот. Но кто-то из храбрецов, все же, продолжил скачку навстречу русичам. Таких оказалось немного – десятка два. На того, что вырвался дальше всех Ратислав и нацелил копье. Тот тоже опустил свою длинную пику, принимая вызов. Всадник и конь противника быстро увеличивались в размерах, закрывая собой мир впереди, внушая невольный трепет своей мощью и порывом. Ратьшу этим напугать было нелегко – сколько таких стычек видел он в своей, пусть и не очень длинной, но богатой на события жизни. Половец оказался не из простых: стальной шлем с выпушкой подшлемника из шкуры дикого степного кота, наборный доспех, кованый круглый щит – редкость для степняков. Больше Ратьша ничего рассмотреть не успел. Половец угодил ему в щит, косо подставленный, – чтобы тонкое острие пики соскользнуло. Сам боярин направил наконечник копья в грудь врагу, но в последний миг вздернул его, целя над верхним краем щита. Половец попытался поднять щит, отразить. Не успел. Копье с хрустом, передавшимся по древку, вошло ему в рот, пробило голову, скрежетнуло по внутренней стороне шлема. Руку, державшую копье, рвануло. Ратьша напряг мышцы и степняка вынесло из седла. Кони разошлись правыми боками. Насаженный на копье супротивник, пролетев по воздуху саженей десять грянулся о земь. Воронок продолжал нестись вперед. Ратислав вывернул руку в локте, оставляя копье позади, потом дернул древко. Рывок, помноженный на силу скачущего коня, позволил выдернуть наконечник из поверженного врага. Боярин взял копье в боевое положение и ударил Воронка шпорами, яря жеребца.

Половцы сумели остановиться: до задних дошло, что впереди что-то пошло не так. Передние пытались пробраться через плотно сбившихся соплеменников в задние ряды. Самые сообразительные рванулись вправо и влево, решив выбраться из балки, внезапно ставшей для них ловушкой. Такую кучу-малу бить любо-дорого. Хотя, если б половцы и не струсили, ударили Рязанцам навстречу, вряд ли это их бы спасло: Рязанцы облачены в панцири, лошади их тоже, а у половцев вооружение легкое – не выдерживают они прямого столкновения с кованой конницей.  Но если б, все же, решились, победа русичам досталась бы гораздо дороже. Но не решились, слава Перуну!

Толпа всадников, в которую превратились преследователи, уже совсем рядом. Кто-то из нее, не желая получить удар в спину, развернул коня навстречу Ратьше. Здоровый мужик, но небогатый – доспех кожаный, деревянный, обтянутый кожей щит без умбона и оковки по краю, на голове войлочный колпак. Хоть и бедный, но храбрый. Хотел умереть, как воин, что ж… Подставленный под Ратьшино копье щит не спас от таранного удара. Наконечник пробил его, пробил и кожаный панцирь, проткнул насквозь грудь. Тут пытаться вытаскивать копье уже бесполезно. Ратислав выпустил древко и выхватил из ножен меч. В следующий миг Воронок врезался бронированной грудью в гущу врагов. Опрокинул стоящего боком коня вместе с всадником, ударил в круп следующего так, что половец, сидевший на нем, завалился на спину. Ратьша рубанул его поперек груди. Справа и слева подоспели свои. Давили, опрокидывали степняков, кололи копьями, рубили мечами. Над балкой поднялся вой боли и ужаса. Теперь половцами владело только одно желание – бежать. Уже и задние все поняли, перестали рваться вперед, разворачивали коней, собираясь уходить тем же путем, которым пришли сюда – по дну балки. Но оттуда по ним ударили ополченцы, обошедшие холм. Выборный воевода, действительно, дело знал. Теперь половцы окончательно превратились в обезумевшее от страха стадо. Большинство даже не пыталось сопротивляться, падая под ударами Рязанцев. Звон стали, хряск от рубящих ударов, визг раненых коней, хрип умирающих заполнили балку.

Часть степняков, увидевших, что с боков их пока не охватили, гнали своих лошадей вправо и влево к склонам балки. Они, конечно, были не слишком крутыми. Но это для человека, для коня же, обремененного весом всадника, препятствие это оказалось сложным. То и дело кони, поднимающиеся наверх, оступались, присаживались на задние ноги и съезжали вниз. Некоторые опрокидывались и, подминая всадника, летели кувырком на дно балки, сбивая по пути карабкающихся следом. По ним открыли стрельбу Рязанцы из задних рядов, которые непосредственно в рубке не участвовали. Под ливнем стрел до верха смогли добраться совсем немногие.

Ратьша опьянел от крови, обильно забрызгавшей его правую руку и бок. Рубка почти не сопротивляющегося врага, врага кровного, с которым воевали искони, это ли не упоение! Когда с коня свалился разрубленный наполы очередной степняк, боярин увидел перед собой своего – рязанца. Такого же пьяного, залитого кровью, из ополченцев, ударивших половцам в тыл. Кончено! Вся куча врагов, попавших между жерновами двух русских отрядов, была перемолота, или разбежалась. Впрочем, сбежали немногие. Это Ратьша понял, посмотрев на склоны балки, усеянные трупами людей и лошадей. Особо много их было навалено внизу – куда они скатывались, пронзенные стрелами. Пленных сегодня не брали – некогда с ними возится. А отправлять в Онузлу – опять людей для охраны посылать, уменьшать число воинов в отряде. Ни к чему это.

Ратислав опустил, внезапно потяжелевший меч. Повесил щит на крюк. Стянул с левой руки рукавицу, провел рукой по лицу, остывая. Отнял руку, глянул на испачканную чужой кровью ладонь. Вытер ее о конскую гриву. Подъехал Могута. С тревогой посмотрел на боярина – цел ли? Ведь весь в крови. Ратьша успокаивающе махнул рукой. С трудом расцепив зубы, сказал:

- Чужая.

Ближник успокоено кивнул.

- Пусть посчитают сколько убитых-раненых, - приказал Ратьша. - Раненых сразу отправляй в Онузлу. Растревожили мы осиный рой: всяко, кто-то сумел уйти, скоро доберутся до своих и устроят охоту на нас.

Могута снова кивнул.

- Дозоры подальше разошли, - добавил боярин. - Во все стороны. И встаем на дневку. Людям скажи, пусть с убитых берут только самое ценное. И, пожалуй, как нагрузят, вьючных лошадей пусть с ранеными отправляют – дальше налегке пойдем. С собой возьмем только вьючных с едой и заводных.

Могута кивнул в третий раз и отправился выполнять приказ. Ратислав же направил жеребца назад к подножию холма, откуда пробивался родник, питающий ручей, журчащий по дну балки. Добравшись до ручья, ополоснул меч, тщательно протер его куском полотна, который приготовил уже Первуша, которого Ратьша зачислил с утра в свою ближнюю дружину и, оценив его услужливость и сообразительность, сделал своим меченошей. С его же помощью снял пластинчатый доспех, забрызганный кровью, оставшись только в кольчуге. Расстегнул ремни, поддерживающие кольчужные ноговицы, сбросил – тоже надо чистить от крови. Шлем в ту же кучу – тоже закровянил.

- Почисти, не мешкая, - сказал Первуше.

- Сделаю боярин.

Хорошо сказал, без заискивания, но и с должным почтением. Ратьша потянулся, прогибаясь в спине, разминая закаменевшие мышцы, стянул мокрый от пота подшлемник, тряхнул головой, обернулся поглядеть на место побоища. Там уже вовсю обдирали убитых половцев. Раненых без затей добивали. Надо бы оставить пару-тройку языков, подумал Ратислав. Дернулся, было, к коню – поскакать, приказать, но передумал: Могута распорядится. Вернулся к ручью, ополоснул от крови лицо, руки, плеснул несколько пригоршней на голову, вытерся чистым куском полотна, протянутым Первушей. Напряжение битвы отпустило.

- Коней напои, - приказал боярин меченоше. – Остыть только дай.

- Само собой, - кивнул Первуша.

- Я на холм поднимусь, осмотреться надобно.

Ратьша зашагал к подножию холма, быстро взобрался на вершину и окинул взглядом окрестности. Далеко на полдень видны были мелкие кучки скачущих прочь всадников – половцы, которым повезло уцелеть. Чуть ближе, едущие не спеша дозоры Рязанцев. По пять-семь человек. Разглядел дозоры только на полдне и на закате. С двух других сторон их не увидел, но там местность была изрезана балками и дыбилась холмами – наверное, просто не видать. Правильно - дело дозорных, увидеть самим и не дать увидеть себя. Кроме удирающих половцев, больше врагов не было. Вот и ладно. Обедаем и встаем на ночевку. Глянул вниз. Грабеж побитых половцев закончился. Быстро. Ну да сноровка имеется. И ведь сказал же - брать только самое ценное, как же – ободрали до гола. Ладно, заслужили. А перегруженные вьючные лошадки до Онузлы как-нибудь доплетутся.

После обеда допросили пятерых оставленных в живых Могутой не сильно пораненных половцев. Много те, как и ожидалось, не знали. Сказали только, что их отряд – передовой отряд громадного татарского войска, идущего на Рязань и что войско это в полутора-двух днях пути отсюда.

Ночь прошла спокойно. Встали затемно, позавтракали и тронулись снова наполдень. Вчерашняя битва унесла жизни полутора десятков воинов. Их отправили, перекинув через седла в Онузлу вместе с тремя десятками раненых и навьюченными добычей и лишним скарбом вьючными лошадьми. Двадцать человек сопровождали и охраняли, получившийся весьма внушительным, караван.

В этот раз дозорные заметили врага еще задолго до полудня. Снова половцы. Отряд не меньше тысячи всадников.  С заводными и вьючными лошадьми, дозорами впереди и по бокам – видно, вчерашний урок пошел степнякам впрок. А бегунцы на этих должны были наткнуться и рассказать о разгроме. Тем не менее, идут вперед. Всего-то тысячей, а ведь наверняка спасшиеся оценили силы русичей не меньше чем тысячи в полторы – у страха глаза велики. Такие храбрецы, или тоже пытаются выманить на себя. Опыт подсказывал, что скорее – последнее.

Ратьша разглядывал половецкий отряд с высокого холма, особо не прячась – все равно дозоры уже засекли друг-друга. Половецкие, правда, Рязанское войско пока не видели – боярин приказал укрыться воинам в глубокой балке, сразу, как только ему сообщили о появившихся врагах. До половцев оставалось версты три. Надо было решать, что делать. Можно отступить. Но половцы, более легкие и подвижные повиснут на хвосте, будут донимать наскоками, вынуждая замедлять движение, огрызаться ответными атаками. Или ударить по врагу? Засаду здесь не устроишь – местность не та. Бить придется в лоб. Половцы увидят Рязанцев издалека и бой вряд ли примут – силы почти равные, а прямого столкновения они не выдержали бы, даже если б русичей было вполовину меньше. Ударить не всеми силами? Сотнями, скажем, тремя, чтобы оставить у них надежду на победу? А потом, когда втянутся в битву, пустить в дело остальных? Вряд ли степняки купятся на такое – о примерном числе русских беглецы доложили. Сразу заподозрят ловушку. Будут отступать, в свою очередь, заманивая к своему большому войску.

Ну, так что, идти вперед все равно надо – посмотреть, что за войско идет и сколько его. На прочность, опять же, хваленых татар попробовать. За тем ведь и шли? Значит, решено – вперед. Причем, бить сразу всеми оставшимися восьмью сотнями. Ратьша приказал, стоящему рядом Первуше, спуститься в балку и передать Могуте, – пусть воины изготовятся к бою.

Половцы быстро приближались. Отряд их, похожий вначале на толстую змею, начал укорачиваться и расширяться, перестраиваясь для боя. В полуверсте от его головы скакали три кучки всадников по восемь-десять воинов – половецкие дозоры. Еще в полуверсте скакал дозор Рязанский в семь всадников, дразня степняков своей близостью.  До балки, где укрывался русский отряд, половцам осталось чуть больше версты. Пора, иначе свои могут не успеть выбраться снизу, а враги, ударив встречь сверху вниз, могут, чего доброго, их и опрокинуть. Ратислав поднял копье, помахал прикрепленным у основания наконечника красным еловцом. Рязанцы внизу, на дне балки, повскакивали на коней и, пришпорив скакунов, погнали их вверх по склону. Выбравшиеся наверх отъезжали от края, давая место поднимающимся следом, и выстраивались по сотням колено к колену в пять рядов. Это дружинники. Ополченцы, не привычные биться в плотном строю, становились за ними свободно, готовя луки к бою.

Степняки, увидев, появившихся словно из под земли Рязанцев, начали придерживать коней и где-то в полуверсте совсем остановились. Ратьшины воины к этому времени выбрались из балки и построились. Половецкий отряд начал расползаться вширь еще больше. Понятно: прямого боя принимать не будут, что и ожидалось. Ратислав съехал с холма, пристроился впереди сотни, стоявшей в середке русского строя, махнул копьем. Пять сотен степной стражи, не спеша, шагом двинулись вперед. Шли плотно – расстояние между сотнями не более десяти саженей. В самих сотнях восемнадцать-двадцать всадников выстроились колено к колену сплошной линией. Таких линий пять. Потери в предыдущих схватках дружинники понесли невеликие – брони на них хорошие, бьются умело. За сотнями степной стражи – местное ополчение. Этих осталось три с половиной сотни – у них потерь больше, да и для сопровождения пленных, раненых и добычи  Ратьша посылал их же.

Когда прошли половину расстояния до половцев, строй их заволновался, левое и правое крылья двинулись в сторону русичей, набирая ход. Ратьша перевел коня на рысь – ударят вряд ли, но лучше поберечься, а по идущим шагом могут не удержаться, ударить. Степняки уже неслись вскачь.

- Поберегись – стрелы! – обернувшись, крикнул Ратислав.

Крикнул больше для воинов ополчения. Свои и так знали, что сейчас будет. Ополченцы, конечно, тоже много чего повидали, но предупредить их, все же, не лишне.

Меньше, чем в сотне саженей половцы резко повернули коней вправо и влево, извергнув тучу стрел. Ратьша поднял щит, прикрывая лицо. Доспех с такого расстояния половецкая стрела не возьмет. Воронок тоже неплохо защищен своим кожаным доспехом и стальным налобником. В боярина, едущего впереди строя, целили многие: три стрелы ударились в кованый щит, одна скользнула по шлему, одна рванула правое оплечье. Еще одна попала в кольчужную юбку, не пробила, но повисла, застряв в кольцах. Тут же в ответ полетели русские стрелы, выпущенные воинами ополчения, прячущимися за своими одоспешенными соратниками. Панцири у них тоже имелись, но попроще и подешевле. Часто захваченные у тех же половцев. А вот русские луки были мощнее половецких, сложносоставные, усиленные турьим рогом. Это сразу почувствовали на себе степняки и, теряя всадников, отскочили от Рязанцев подальше, саженей до ста пятидесяти. На таком расстоянии половецких стрел можно было почти не опасаться. Если только уклюнет в незащищенную панцирем часть тела. Ну да такого бояться – в степь не выезжать.

Боярин перевел коня вскачь, продолжая держать на центр половецкого отряда, грохот копыт позади, сказал ему, что сотни послушно следуют за ним. Крылья половецкого отряда скакали впереди и чуть сбоков, продолжая сохранять почтительное расстояние и меча стрелы в сторону Рязанцев. Воины ополчения отвечали. Отвечали хорошо. То и дело то один, то другой степняк, вскинув руки, вываливался из седла, или, скрючившись, раненый гнал коня прочь из боя. Центр тоже не стал дожидаться удара кованой Рязанской конницы. Эти тоже выпустили по стреле, развернули коней и помчались назад, откуда пришли. Впрочем, не слишком быстро, оставляя между собой и Рязанцами те же полторы сотни саженей. Понятно. Того и ждали. Ратьша вскинул копье над собой и придержал Воронка: чего зря утомлять лошадей – степняки все равно никуда не денутся. Сотни, скачущие позади, тоже перешли на рысь. Убавили бег коней и половцы. Боярин покрутил еловцом на копье над головой, потом положил его поперек седла и потянул лук из налучья. Щит с руки снимать не стал – может пригодиться, а лук держать не слишком мешает. Надел только защитную рукавичку. Потом наложил стрелу, присмотрелся, выбирая достойную цель. Позади, сквозь грохот копыт послышалось щелканье тетив: степная стража, выполняя команду воеводы, открыла стрельбу, по маячившим впереди степнякам. А вот и цель: какой-то слишком горячий – совсем молодой, должно быть, половец поотстал от своих, решив пустить стрелу вернее. Целил в Ратислава – не дает им покоя, скачущий впереди, вожак русских. Стрельнул. Все равно далеко – Ратьша ушел от стрелы, слегка дернув повод, уводя Воронка с ее пути. В ответ выстрелил сам. Половецу стрела летела в спину – следить за ней неудобно. Вот и не уследил. Стрела вонзилась точно между лопаток, легко пробив кожаный чешуйчатый доспех. Степняк всплеснул руками, выгнулся назад и вывалился из седла. Одна нога застряла в стремени и конь поволок его дальше, правда, ощутимо убавив ход. Долго не проскачет – встанет, если, конечно, сапог с ноги не слетит. Ратислав выпустил еще три стрелы по ближней кучке, скачущих впереди половцев. Попал только раз и то в коня – далековато, все ж.

Половецкий отряд потихоньку заворачивал влево. Понятно – русских ждут где-то там. Проскакали уже верст семь-восемь. Надобно осмотреться, а то можно и на самом деле влететь в готовящуюся ловушку. Вон, верстах в двух правее по ходу скачки, то ли холм, то ли высоченный курган. Как раз то, что нужно. Ратьша убрал лук, взялся за копье, помахал еловцом, привлекая внимание своих воинов, и наклонил копье в сторону холма-кургана. Рязанские сотни взяли правее. Левое крыло половцев ускорило ход коней, уходя с пути русских. Усилило обстрел. Русские отвечали. Отвечали все так же хорошо: расстояние уменьшилось – не успели степняки вовремя убраться с дороги. Снова падают с коней половецкие всадники, кувыркаются подстреленные лошади. Правда, попали в кого-то и из Рязанцев. Упали с коней трое, то ли убитых, то ли тяжко раненых. Сколько-то раненых, удержавшихся в седлах, переместились вглубь строя.

Вскоре весь половецкий отряд оказался слева от рязанского. Пять одоспешенных сотен русских теперь вытянулись друг за другом, чтобы стрелять могли все их воины. Конница ополченцев переместилась направо, продолжая укрываться за дружинниками степной стражи. Стреляли поверх их голов, почти не целясь.

Наконец добрались до холма-кургана. Скорее, все же, кургана – слишком правильные ровные склоны. Да и холмов поблизости нет – степь здесь плоская, даже балок не видать. Но уж очень огромен. Какой народ, когда и кому воздвиг такую громадину? Кто знает… Рязанцы объехали основание кургана, сделав полный круг, замкнув свой отряд в кольцо. Встали. На внешней стороне кольца – панцирная конница, ополченцы – позади. За ними заводные и вьючные лошади. Половцы остановились на почтительном расстоянии, взяв, в свою очередь, русских в полукольцо. Даже стрелы метать перестали. Видно не поняли, чего задумали Рязанцы. Да ничего особенного – просто осмотреться.

Ратьша оказался внутри кольца у подножия кургана, как и хотел. Спрыгнул с Воронка, потянулся – спина затекла от долгой скачки, начал подниматься на вершину. Забрался, осмотрелся. Вот оно! Ближе к востоку верстах в десяти двигалось большое войско. Очень большое. Такого Ратислав не видел ни разу в жизни. Громадная черная змея, хвост которой терялся за окоемом. Впереди и по бокам змеи сновали дозоры всадников по пятьдесят. Ратислав поймал себя на том, что смотрит, на развернувшуюся перед ним картину, не дыша. Помотал головой, вдохнул воздуха. Выдохнул. Ну и как тут посчитать такую кучу? Хотя, попробовать можно. Хотя бы ту часть, которую видно. Боярин прикинул ширину «змеи» и сколько всадников помещается по ее ширине. Потом оценил длину. Получалось тысяч двадцать, не меньше. И сколько-то там еще идет за окоемом.

Ратьша криво усмехнулся: хотел попробовать татар на прочность? Вот они – иди, пробуй, если хочешь погубить людей и сгинуть сам. Уходить надо, пока не поздно! Боярин бегом спустился с кургана, вскочил в седло, кивнул еловцом. К нему подъехал Могута. Посмотрел вопросительно.

-  Уходим к Онузле, - переводя дух, бросил Ратислав. – Войско громадное на юго-востоке. Видно, то, которое ждали. Половцы нас на него вывести хотели. Идем пока, не спеша – бережем коней. Ополченцы впереди, наши сзади – прикрывают их от половцев: не отвяжутся ведь, проклятые. Все понял?

Могута кивнул, развернул жеребца, погнал его вокруг кургана, крутя над головой копьем, сзывая сотников. Разобравшись, двинулись на северо-запад, к Онузле. Панцирная конница позади, ополчение в голове строя. Заводные и вьючные кони – впереди. Половцы поскакали следом, охватывая, небыстро едущих  русских с боков, норовя охватить и голову. Пришлось растягивать одоспешенных, прикрывая ополченцев и с боков. В голову Ратьша тоже выдвинул сотню панцирников.

Шли рысью: берегли коней – боевой конь обременен немалым весом всадника в доспехах, да еще и конский доспех изрядно весит. Потому скакать может недолго, основной ход для него – рысь, а лучше – шаг. Половцы уже окружили Рязанцев со всех сторон. Близко не подходили, метали стрелы издалека и не слишком густо, словно чего-то ждали. Чего ждали догадаться было не мудрено – подмоги от того большого войска. Видно, снеслись с ним посыльными, вскоре надо ждать гостей. По-настоящему страшна для русичей только панцирная конница. Легкая, вроде вот этих половцев, опасна, если ее будет много, тысячи три – навалятся, задавят числом. Но дорогонько та победа обойдется: по три воина разменяют половцы на одного одоспешенного Рязанца, да и ополченцы свои жизни не дешево продадут. Тяжелой коннице догнать быстро не получится: пойдут вскачь – заморят коней, не бойцы будут. От легкой все равно не уйти. Это на боевых. Пересаживаться на заводных – перебьют, переранят их неодоспешенных, придется садиться опять на боевых. Если только сразу прорываться и уходить в отрыв. Но тогда половина отряда поляжет. Это уж на крайний случай. Ладно, до Онузлы, если ехать без роздыху (а какой тут роздых), к утру должны добраться. Это если татары не возьмутся за Рязанцев всерьез.

Подмога к половцам подошла, когда солнце начало клониться к закату. Ратьша рысил в хвосте отряда, следя за окоемом позади, ожидая, кто еще появится из степи. Дождался. Вначале там, где степь смыкалась с небом, появилась черная полоска. Чернота разрасталась, превращаясь в темную массу скачущих всадников. Мчались они во весь опор, потому быстро догоняли. Вскоре преследователей стало возможно рассмотреть. Это были не половцы. Всадники на низкорослых конях, казалось, они задевают ногами землю. Таких лошадок Ратьша уже видел – встречал немного на торжище. То ли захваченных с бою, то ли проданных самими татарами. Коньки мелкие, но выносливые. Сами всадники одеты в темные одежды, в отличие от половцев, любивших одеваться пестро. Доспех не разглядеть, или железный, вороненый, или кожаный, крашеный в черный цвет. На головах мохнатые меховые шапки с остроконечными шлемами, надетыми прямо поверх этих шапок. Похоже, сами татары, или монголы, как они себя называют, удостоили чести.

Где-то в версте от, уходящих от половцев Рязанцев, монголы разделились на две части и начали охватывать русичей с боков. Половцы испуганно порскнули в стороны, давая место своим хозяевам. Ратислав прикинул – монголов тысячи три, не меньше. Как раз столько, сколько нужно легкой конницы, чтобы померяться силами с конницей панцирной. Боярин покачал еловцом справа налево, вперед назад, приказывая воинам степной стражи уплотнить ряды – надо достойно встретить вражеский удар. Рязанцы ехали теперь в виде вытянувшегося по ходу скачки круга, с кованной конницей на внешней стороне, ополченцами в глубине и табуном заводных и вьючных лошадей в середине.

Монголы, однако, вступать в рукопашную схватку не спешили, так же, как и русичи перешли на рысь, ехали по бокам в сотне саженей, с любопытством рассматривая нового, незнакомого пока, врага. Потом где-то в глубине их рядов глухо ударили барабаны. По скачущим монголам словно прошла волна. Понятно, за луки взялись, тоже пострелять решили. Ну-ну… Ратьша поднял щит.

Закатное, переходящее из голубизны в синеву небо, перечеркнули летящие стрелы, хлестнули по скачущим Рязанцам. Монгольские луки били заметно сильнее половецких. Не слабее русских, может даже и помощнее. Стреляли монголы с умом: часть их, та, что скакала ближе к русским, пускали бронебойные стрелы по одоспешенным воинам степной стражи, те, что подальше – посылали навесом стрелы-срезни по ополченцам и табуну заводных коней в середине круга, наносящие длинные резаные раны коням и слабо защищенным людям. Коней монголы, в отличие от половцев не жалели. Воронка пока спасала хорошая кожаная бронь, защищавшая его бока. Ратьшину броню стрелы тоже пока не брали. Тех же, у кого панцирь был похуже, стрелы начали доставать: то всадник валился с седла, то конь вместе с всадником. Раненые все чаще направляли лошадей вглубь строя. Ратислав дал сигнал отвечать и сам взялся за лук.

 

Глава 9

 

Наверное, русские луки и в самом деле были чуть слабее монгольских, но защита у Рязанцев была сильнее. Во всяком случае, у воинов степной стражи, скачущих по краям строя и прикрывающих собой своих плохо одоспешенных соратников, скрывающихся в глубине. Опять, как и с половцами, счет потерь пошел в пользу русичей. Тех монгольских всадников, что двигались в ближних к Рязанцам рядах, выкосили почти всех и довольно быстро. Враги, так же, как и половцы, увеличили расстояние между собой и русскими до полутора сотен саженей. Убойность их стрел сразу же упала. Они, конечно, продолжали доставать Рязанцев, но нечасто, терпеть было можно. Тем более, русские стрелы тоже находили свои жертвы среди монгольских всадников. Стрел тех, правда, оставалось не слишком много.

Темнело быстро. На востоке небо стало почти черным. На западе еще светлела полоска у самого окоема. Зажглись первые самые яркие звезды. Монголы продолжали преследовать. Упорные. Стрелы продолжали лететь, но стало их заметно поменьше. Или просто целиться в наступающей темноте стало труднее. Луна к счастью еще не взошла. Ратьша приказал прекратить стрельбу – стрел в тулах осталось совсем чуть. Немного погодя его догнал Могута, подъехавший откуда-то сзади.

- Скоро совсем стемнеет! - наклонившись в сторону боярина, крикнул он. – Будем пробовать вырваться!?

- Нет! – тряхнул головой Ратислав. – Эти прямой бой не примут! А мы людей растеряем в темноте! Переловят потом поодиночке! Надо держаться вместе!

Ратьша закашлялся, захлебнувшись холодным ветром.

- Ночь продержимся! – поборов кашель, продолжил он. – А еще до полудня будем в Онузле! Дотянем! Должны!

- Понял! – кивнул Могута. Помолчал. Потом предложил:

- Надо пересесть на заводных – пойдем быстрее, доберемся раньше! Как совсем стемнеет! Стеляют реже, а в темноте вообще перестанут – коней не побьют!

- Давай так!

Стемнело. Монголы, действительно, стрелять перестали. Увеличили расстояние между собой и русскими саженей до трехсот, видно опасаясь неожиданного удара, но продолжали висеть по бокам Рязанского отряда. Ратьша скомандовал остановку. Переседловывали коней поочередно: половина отряда караулила от возможного нападения, вторая перебрасывала седла.      Потом поменялись. Монголы, не сразу заметившие остановку русских, проскакали чуть вперед и остановились там, сбившись в кучу смутно темнеющую на фоне еще чуть светлеющего неба. Скучились по ходу скачки Рязанцев. Переседловались, построились поплотнее и, набирая разбег, двинулись на монголов. Те ждать не стали: разделились и скрылись в темноте справа и слева. Русские помчались вперед, шпоря свежих коней, не отягощенных доспехами. Судя по топоту, монголы снова пристроились по бокам отряда.

Скакали всю ночь без роздыха, ориентируясь по звездам. Люди вымотались. Ночью потеряли пятерых раненых, выпавших из седел, не выдержав ночной скачки. Утешало только то, что монголам приходилось не слаще. В нарождающихся рассветных сумерках Ратислав начал узнавать знакомые места. Оказалось, что за ночь они успели проскакать большее расстояние, чем он надеялся – до Онузлы оставалось всего-то верст двадцать-двадцать пять. Враги скакали в полуверсте по обе стороны отряда. Половцев видно не было. Наверно предоставили честь разобраться с Рязанцами своим хозяевам. На землю опускались утренние заморозки, на глазах серебря инеем полегшую траву. Надо было снова менять коней на боевых - скоро монголы снова возьмутся за луки, побьют заводных, неодоспешенных.

Встали. Ратьша свистом подозвал Воронка, из общего табуна. Жеребец послушно подбежал, встал в паре саженей, как вкопанный, ожидая привычной тяжести седла и всадника. Ратислав расседлал заводного. Конь устал, бока ходили ходуном, екала селезенка, из ноздрей в морозный воздух в такт дыханию били струи пара, пот на боках на глазах превращался в иней. Напоить бы. И его и Воронка. Да нечем. А и было б чем, нельзя – загубишь коней, остудишь. Ничего, дотерпят – недолго осталось. Перекинул седло, затянул подпруги, сел на Воронка, осмотрелся. Монголы все так же маячили в полуверсте, не пытаясь воспользоваться неизбежной неразберихой, возникшей у русских при переседловке. Ну да разобрались быстро, не стали искушать степняков дольше необходимого. Двинулись дальше. Теперь отряд ехал заметно медленнее – боевые кони не предназначены для долгой скачки, потому шли рысью.

Монголы не приближались, продолжая ехать в полуверсте по обе стороны от Рязанцев. Даст Перуне, может так и до Онузлы будет. Хорошо бы – стрел совсем мало, нечем будет отгонять настырных степняков, ежели кончатся. Представив такое, Ратьша поежился. Если дойдет до того, монголы приблизятся вплотную и безнаказанно утыкают его людей стрелами, уходя от рукопашной, в которую будут кидаться русичи. В этом случае останется одно – пересаживаться снова на заводных, не обремененных доспехами, и пытаться уходить в отрыв во весь опор. Сделать это на полузагнанных заводных вряд ли получится. Спасутся немногие.

Но монголы не приближались. Видно тоже стрелы на исходе. Не мудрено – сколько вчера высыпали, а пополнить негде, как и Рязанцам. Небо на востоке покраснел и скоро там начал вспухать шар солнца, пока еще не режущий глаз ослепительным своим дневным сиянием. Небо посветлело, звезды пропали, только лунный диск бледным пятном висел слева над головой. Солнце медленно, но верно карабкалось в небеса, наливаясь белым слепящим огнем. Выехали на крутой взлобок. Вот и Онузла! Добрались!

Подъезжали к пограничному городку с полудня, со стороны речки Нузлы, впадающей в Польный Воронеж.  Из крепости, когда до нее еще оставалось версты три, навстречу выехал отряд всадников воинов в триста. Монголы, увидев спешащую к русским помощь, остановились, пропустили Рязанский отряд вперед, сбились в кучу. Их, даже считая приближающуюся подмогу, было раза в два больше. Но нападать они, похоже, больше не собирались. Точно - стрелы кончились, а вступать в рукопашную им было не с руки: слабоват доспех, да и мелковаты у них  лошадки для такого дела.

Встретились со своими верстах в двух от Сурены. Ратьша выехал вперед. За хвостом отряда присматривал Могута. Во главе встречающих ехал сам тиун Тимофей. На рослом боевом жеребце, облаченном в конский доспех. Сам тиун тоже в полном доспехе, поблескивая на солнце бляхами колонтаря, выехал вперед, подскакал к Ратиславу. Поздоровались. Да, тяжеловато Тимофею – не привык он к езде в тяжелой броне. Тучен тиун-воевода. Лицо покраснело, из под шлема по щекам бегут струйки пота. Да и то, сидит он больше на княжьем погосте, изредка налегке проедется по недалеким селищам, имеющим недоимки по оброку.

- Что, боярин, это и есть те страшные татары, которых ты на хвосте приволок? – утерев пот с бровей, ухмыльнулся Тимофей. – Что-то робкие они какие-то.

- Эти робкие вечор стрелами у меня с полсотни человек побили, - откашлявшись и сплюнув в сторону, отозвался Ратьша. – Да пораненных еще столько же.

- Вона как… - протянул тиун. – То-то, смотрю, маловато вас стало. Правда, два каравана от тебя приходило.

- Нормально добрались?

- Ну да. Тот, что с добычей и ранеными только вчера пополудни явился. Все живы.

- Ладно. Приглашай в город, накрывай столы, готовь бани. Умаялись люди. Лекарей позвать не забудь – раненых много.

- Сделаем.

Тиун дернул повод, разворачивая жеребца в сторону Онузлы. Ратислав двинулся следом. Позади послышался топот копыт его отряда.

 

Потом была баня. Вот где блаженство, которое по-настоящему могут оценить только те, кто провел четыре дня в негостеприимной почти что зимней степи. А последние сутки вообще не слезал с седла. После бани – пир. В большой дружинной избе, что стояла на княжьем погосте. Тимофей не поскупился, выставил на столы все, что имелось в закромах. И то – когда теперь отправишь оброк в стольный град. Да и суждено ли отправить его вообще? Для сидения в осаде продовольствия хватит. Хоть на полгода. Это тиун рассказал Ратьше сидючи за пиршественным столом после третьего кубка меда. Боярин после этих слов Тимофея посмурнел. Замолчал надолго, потом сказал:

- Ты думаешь в осаду садиться?

- А как иначе? – удивился тиун. – Город сей с погостом Великий князь отдал под мой присмотр и защиту.

- Не удержать Онузлу, - покачал головой Ратислав. – И я со своими людьми помочь тебе не смогу: сам знаешь, место мое в случае большой войны на засечной линии. Останется у тебя семь десятков городской стражи, да мужиков вооружишь, на стены поставишь. Сколько получится?

- Народу за стены прибежало не мало, - сжав бороду в кулаке, опустив глаза в стол, произнес Тимофей. – Кто-то уезжает дальше – за Черный лес, но многие остаются. Под две тыщщи человек собралось в городе. Это вместе с женками и детишками. Мужиков и парней из них сотни три-три с половиной наберется. Все оружием владеют. Сам знаешь. Значит, на стены под четыре сотни поставлю. Бабы, опять же, помогут. Кипяток греть, камни подносить, еще чего. Думаешь, не отобьемся?

Тиун пытливо, с плохо скрытой тревогой глянул Ратьше в глаза. Тот взгляда не выдержал, отвернулся, пригубил из кубка. Потом, все же, упер взгляд в глаза Тимофея, веско сказал:

- Не отобьетесь. Войско великое идет. Такого здесь еще не бывало. Только я видел больше двадцати тысяч, а со слов пленных, татар не меньше тысяч семидесяти. Пусть даже не все они к Онузле придут. Пусть даже только те двадцать, что я видел. Долго ты против них продержишься?

Тиун надолго замолчал. Взял нож со стола, повертел его в толстых пальцах. Отложил. Промакнул рушником взмокший затылок. Сказал:

- Так уж их много?

- Много, - кивнул Ратислав.

- Ну, половцев двенадцать лет тому приходило тоже много. Ты же помнишь? Ничего – отсиделись. И сейчас – стены крепкие, ров почищен, валы подновлены. Не просто Онузлу на щит взять. Да и не могут степняки городов брать, а осаду выдержим – запасов хватит и на две тысячи народу.

- Это степняки другие. Эти города берут. Великий Булгар взяли, а там стены не чета здешнему тыну. Бросать надо Онузлу, уходить всем.

- Это сказать легко. Народу собраться надо, а повозок мало. Лошадей то ж. Ехать будут медленно. Догонят обоз, побьют людей.

- Если прямо сейчас начать собираться – успеют. Войску досюда дня два идти. Посылай людей, пусть велят собираться. Ночи хватит, а завтра со светом выйдем.

- Ин, ладно, уговорил. Только вот, чего я князю Юрию Ингоревичу скажу.

- За это не бойся – я слово замолвлю. Посылай людей.

Тимофей махнул рукой, подзывая ключника, сказал ему что-то негромко. Тот заметно побледнел, потом кивнул и скрылся в дверях. После того пировали недолго – воины устали, хмель их разобрал быстро. Они разбрелись по закуткам, где уже была настелена свежая солома и полегли спать. Ратислава отвели в покои тиуна. Провалившись в пуховую перину, боярин быстро заснул.

 

Разбудил его тиун. Тряс немилосердно.

- Беда, боярин, - почему-то шепотом сказал Тимофей, когда Ратьша с трудом разлепил глаза. – Татары под стенами.

Сон, как рукой сняло. Ратислав вскочил с ложа и начал быстро одеваться. Из маленьких световых оконцев под потолком терема едва сочился слабый утренний свет. Натянув рубаху, он накинул на плечи овчинный тулуп, протянутый ему тиуном, и двинулся к выходу. Тимофей семенил следом.

Быстро добрались до дозорной башни, встроенной в стену на самой оконечности мыса, на котором стояла Онузла, поднялись по скрипучей лестнице на самый верх – дозорную площадку прикрытую дощатым шатром от непогоды и вражьих стрел. Ратьша намного опередил тучного тиуна, подошел к заборолу башни, отодвинул несущего дозор воина городовой стражи, осмотрелся. Приморозило ночью нешутейно. Иней лежал окрест такой, что, казалось, снег выпал. Ледяной припай и на Нузле и на Воронеже нарос от берега на сажень, не меньше. Так и не успевшая полностью остыть, потемневшая вода, парила. Солнце еще не взошло, только красная полоса на востоке обещала скорое его появление. Но небо было ясным и осмотреться в рассветных сумерках было вполне можно. Ага, вот и они – татары! За Нузлой почти наполдень, верстах в двух маячила россыпь всадников. На вскидку не менее двух тысяч. Монголы, половцы, или еще кто, не рассмотреть – темновато все ж.

Снизу из проруба в полу, наконец-то выбрался тиун. Отпыхиваясь, подошел к Ратьше, всмотрелся в гарцующих вдалеке степняков. Отдышался. Сказал:

- Опоздали, похоже, боярин.

Вздохнул тяжело, со всхлипом. Добавил:

- Опоздали с уходом.

- Это еще не войско, - не слишком уверенно, ответил Ратьша. – Разведка. Может даже те вчерашние, что нас гнали.

- А коль и так, разве легче? Сколько их? Тысячи две, не меньше. Повиснут на хвосте, задержат, а там еще другие подоспеют – не отобьемся. И твои стражники не спасут.

Ратислав промолчал, признавая правоту Тимофея. Тот, еще раз вздохнул, но теперь уже с каким-то облегчением, как человек, принявший окончательное, пусть и не легкое решение.

- Видно, придется все ж в осаду садиться, - сказал Ратиславу. – Пойду, отдам распоряжения. А вы собирайтесь и уходите, пока еще можно. Припасы и стрелы возьмете в кладовых. Я скажу ключнику.

Тимофей подошел к прорубу и начал неуклюже спускаться по лестнице. Ратьша еще раз глянул на татар, вздохнул, покачал сокрушенно головой и тоже двинулся к лестнице, ведущей вниз.

Пока Ратислав со своим отрядом мотался по степи, население Онузлы, действительно, увеличилось: сюда сбежались жители дальних поселений, те, кто уцелел. Добрался до города и дальний западный дозор степной стражи. Полусотня, слегка потрепанная татарами. Их боярин раскидал по сотням, понесшим потери. После этого в отряде получилось почти полных семь сотен. Собрались быстро, еще до полудня. Татары к тому времени скрылись из виду, но ушли, по донесениям высланных Тимофеем дозорных, недалеко – за взлобок, бугрящий степь недалеко от города.

Провожать отряд Ратьши пришел тиун. За эти полдня Тимофей прямо-таки преобразился. Обычно малоподвижный и неторопливый, теперь он носился по городу из конца в конец, лазил на стены, спускался в погреба, сбивал мужиков, остающихся в городе в сотни, определял им места на стенах. Казалось, Тимофей сбросил лет двадцать. Похудел даже, вроде. По его распоряжению воинам степной стражи выдали тройной запас стрел и запас еды, которого с лихвой должно было хватить до места. Вьючных лошадей тоже выдал, сколько надо: уходить жителям теперь все равно некуда, чего зря коняшек в стенах держать – только томить, да корм переводить.

В городе оставалось четыре с половиной сотни защитников, считая и мужчин в полной силе, и парнишек от тринадцати лет, и стариков, еще мугущих держать меч. Был бы обычный половецкий набег, пусть и большой, отбились бы, но теперь…

Тимофей подошел к облаченному в доспех, стоявшему рядом с любимым Воронком, Ратиславу, посмотрел ему в глаза, порывисто вздохнул и обнял боярина. По спине Ратьши пробежал озноб, на глаза навернулись слезы.

- Ну, полно, полно, Тимофей, - внезапно севшим голосом, чуть грубовато сказал он, похлопывая тиуна по спине. – Отсидитесь, даст Перуне. А там и мы с княжьим войском на помощь поспеем.

Тиун отстранился, глянул, тоже заблестевшими от слез глазами, покивал.

- Поторопитесь. Может и успеете.

Потом промокнул глаза рукавом, толкнул боярина в стальной нагрудник, сказал:

- Ну, ступайте, ступайте, пока дорога есть. Бог вам в помощь.

- И вам пусть поможет Христос и Перун, - с чувством ответил Ратислав, еще раз обнял Тимофея. Потом развернулся, вскочил в седло и протяжно скомандовал:

- Тронулись!

Распахнулись ворота, и отряд степной стражи двинулся из города. Теперь впереди ехал Могута. Ратьша дождался, когда вереница всадников вся втянется в ворота, махнул рукой провожающим, с Тимофеем во главе и с тяжелым сердцем выехал из Онузлы. За воротами его ждал десяток из его ближней дружины, который пристроился позади боярина. Рядом на правах меченоши поехал Первуша. Отряд прошел с полверсты вверх по течению Польного Воронежа до брода. Там переправились через реку. Брод был мелким – к зиме вода заметно спала, так что всадникам даже не пришлось задирать ног, чтобы не окунуть их в ледяную воду. Поднялись на невысокий обрывистый берег, повернули коней, оглядываясь на покидаемый город. Высыпавшие из ворот жители смотрели им вслед. Ратислав рванул застежку шлема, сдернул его с головы вместе с подшлемником, низко поклонился. Мужики-горожане поснимали шапки, кто-то крестился, другие просто стояли, провожая взглядами уезжающих воинов. Боярин скрипнул зубами, развернул жеребца и, дав ему шпоры, поскакал вслед уходящему на север отряду.

Верстах в пяти от Онузлы в степи высился высокий холм в окружении собратьев поменьше. Ратьша махнул сопровождающим его воинам и Первуше – мол, езжайте, не ждите. А сам въехал на вершину степного великана. Отсюда Онузла казалась совсем маленькой и беззащитной. Особенно на фоне выползающих из-за окоема верстах в двадцати, трех гигантских черных змей – центра и крыльев татарского войска. Сколько же их, ужаснулся Ратьша. Семьдесят тысяч, подсказала память. Но знать число и видеть его воочию – большая разница. Татарское войско, воистину, подавляло своим многолюдством. Ратислав перевел взгляд поближе к городу.  Отряд в две тысячи татар выбрался из-за взлобка и гарцевал по берегу Нузлы, держась, впрочем, на почтительном расстоянии от городских стен. Потом, видимо, по ним выстрелили из затинных самострелов. Упал конь вместе с всадником. Татары порскнули подальше от стен. Потом разделились примерно поровну и одна половина, переправившись через Нузлу выше города, двинулись к броду через Польный Воронеж, с явным намерением увязаться за ушедшими русскими. Этих только не хватало. Терять людей не хотелось. Лучше успеть оторваться как можно дальше. Ратьша в последний раз глянул на обреченный город и, спустившись с холма, погнал коня вслед отряду. Догнав, приказал пересаживаться на заводных лошадей, не отягощенных доспехами и гнать их вперед, как можно быстрее.

До темноты татары их настичь не смогли – все же длинноногие, привыкшие к степной скачке кони в резвости не уступали мелким монгольским лошадкам. Уступали, правда, в выносливости. Это сказалось на второй день скачки. Взобравшись на очередной не слишком высокий холм, Ратьша увидел преследователей. Было до них верст пять-шесть. Та самая тысяча, что отделилась от отряда под Онузлой. Не много против семи Ратьшиных сотен – конница у преследователей легкая. Можно попробовать устроить засаду. Благо на пути все чаще встречаются рощицы. Спрятаться среди лишенных листвы деревьев не просто, но можно. Вот только если татары заметят засаду, от них уже не оторваться. Стрел, конечно, теперь у Рязанцев хватает, но все равно потерь не избежать. Коней, опять же, побьют. Скорость отряда уменьшится. Эдак может и кто-то посерьезнее догнать. Нет, скачем дальше. Тем более, татары почти не сократили расстояние до русских за прошедшие сутки.

К вечеру расстояние все же сократилось – сказалась большая выносливость татарских лошадей. Пересели на боевых одоспешенных коней. Скорость скачки уменьшилась еще больше и вскоре татары настигли русский отряд. К счастью уже темнело. Преследователи выпустили по нескольку стрел, получили ответ и, увеличив расстояние между собой и русскими до безопасного, пристроились по бокам рязанского отряда. Стемнело. Слава Богам! Ночью, судя по прошлому разу, татары не нападут, а к утру будем у опушки Черного леса. Вряд ли степняки решатся преследовать в лесной дебри, а коль решатся – им же хуже.

Так и вышло. Восходящее солнце осветило стену леса, вставшую в паре верст по ходу скачки. Татары, засуетились, приблизились к Рязанцам, в воздухе запели стрелы. Русские ответили. До опушки татары успели зацепить с десяток воинов степной стражи. Двоих тяжело. У степняков, видел Ратьша, из седел вылетело не меньше семи человек, да еще наверняка кто-то был ранен, но в седле удержался. Так что счет опять был в пользу русичей.

На неширокую лесную дорогу въезжали шагом. Хвост отряда рассыпался вдоль опушки, отстреливаясь от наседающих татар. Броситься в рукопашную те так и не решились и Рязанцы благополучно втянулся в лес. Преследовать там русских степняки, как и ожидалось, не стали.

На следующий день добрались до засечной линии. Здесь уже вовсю распоряжался походный воевода боярин Матвей, посланный Юрием сразу за Ратиславом.  Действовал он по издавна заведенному обычаю: разослал посланников по окрестным селениям и усадьбам, собирать ополчение для защиты засечной черты. Сюда же сгоняли боеспособных мужчин из семей беженцев со степной границы. Таких собралось здесь изрядно – далеко от обжитых мест им уходить не хотелось, а оценить по-настоящему грозу, идущую из степи они пока не могли. Только чуть отойдя от скачки, Ратьша отправил гонца с грамотой к Великому князю, в коей подробно описал, все, что случилось за последнюю неделю. Только после того отправился в баню, а потом проспал почти что целые сутки. Отоспавшись, принялся за дела.

В лагерь, разбитый воеводой Матвеем у дороги, выходящей из Черного леса, каждодневно прибывали отряды ополчения. Вооружены были все, кто лучше, кто хуже – степь рядом, в редкой избе не имелось оружия. Бояре из окрестных усадеб приводили небольшие отряды всадников и пешцов. Эти были облачены в брони, с мечами и щитами. Ратьша мотался по засекам, расставляя людей в хитрых древесных лабиринтах.

На третий день прибыли татарские послы. Шаманка с двумя богато одетыми монголами и два десятка воинов охраны. Имелся толмач из половцев. Странное посольство: шаманка, похоже, была у них главной. Маленького роста, сгорбленная, с лицом сморщенным, как печеное яблоко, одетая в воняющие звериные шкуры, все время что-то бормочущая про себя, дергающаяся и смеющаяся невпопад. Верхом, однако, она ездила получше иного мужчины.

Толмач сообщил Ратьше, что им нужно к главному князю. Тот с сомнением посмотрел на странную старуху. Было чувство, что монголы решили поглумиться над русскими, отправляя на переговоры такого вот «посла». Ну да это решать князю Юрию. Что ж, раз прислали послов, воевать сразу не будут – можно доехать до Рязани самому: послов проводить, рассказать, что в степи происходит, послушать, что собирается делать Великий князь. Здесь на засечной линии управится и один Матвей. Делов-то – принимай отряды ополчения, да расставляй их по засекам. На следующее утро Ратьша с полусотней охраны и татарским посольством выехал в Рязань.

 

Глава 10

 

Въехали на взгорок, за которым открывался Стольный град, когда покрасневшее солнце почти касалась темной полосы леса за Окой. Купола городских храмов блестели червонным золотом под лучами уходящего дневного светила. Дымы от очагов несчетными ровными столбами поднимались в небеса и на высоте, подхваченные верховым ветром, размазывались в белесое облако, сносимое вниз по Оке. Темные крепостные стены величаво высились по краю берегового откоса. Ратислав невольно залюбовался гордой красотой родного города.

За Черным оврагом, между его краем и опушкой Заовражного леса на просторной луговине раскинулся воинский лагерь. Великий князь, похоже, времени не терял: исполчал княжьи и боярские дружины. Шатров стояло много. Так много, что столько Ратьша видел только в совместном походе с Владимирцами на мордву пять лет тому назад. Здесь тоже поднимались дымы костров. У костров сидели воины, бродили по лагерю, в лагерь въезжали и выезжали всадники. У самой опушки гарцевали несколько сотен всадников в блестящем под закатным солнцем полном вооружении: упражнялись в атаке плотным строем.

Позади послышались гортанные возгласы и одобрительное цоканье. Видно, татары тоже оценили красоту русского города. А может, оценивали добычу, которую можно в нем взять. В душе Ратьши поднялась ярость. Казалось, степняки лапают своими грязными руками что-то чистое, родное, скрытое обычно от чужих жадных глаз. А он, рязанский боярин, который это родное должен беречь и защищать, сам привел сюда свирепых пришельцев, показывая им путь. Рука невольно легла на рукоять меча, пальцы судорожно сжались. Могута, остановившийся рядом стремя в стремя, внимательно посмотрел на исказившееся лицо Ратислава, положил руку на кисть боярина, сжавшую рукоять, успокаивающе похлопал и качнул головой. Ратьша втянул воздух сквозь стиснутые зубы, гася волну гнева в груди. Тряхнул головой. Оглянулся. Монголы сбились в кучу и лопотали что-то по своему, размахивая руками и тыкая пальцами в сторону города. Ратислав выругался в полголоса и дал шпоры коню.

В город въехали, как обычно, через Полуденные ворота. Мимо Черного оврага, по Приречной улице Южного предградия. Проехали первую башню, захаб, вторую башню и въехали в город. Вездесущие мальчишки, увидев посольских, побежали следом с улюлюканьем и свистом. Взрослые тоже, побросав свои дела, высыпали на улицу и долго провожали встревоженными взглядами непривычного вида степняков.

Путь отряда лежал на посольский двор, находящийся неподалеку от Спасской площади, вблизи великокняжеского двора. Передав там с рук на руки монголов служкам, Ратислав и Могута с дружинниками поехали к княжьим хоромам. Разместив ближника с воинами в гриднице, Ратьша отправился к Юрию Ингоревичу, доложить о прибытии посольства.

Князь пребывал в своей приемной палате. На улице почти стемнело и опять в покоях горело множество свеч, распространяющих медово-восковой запах, от которого Ратьша привычно поморщился. С Юрием за его большим дубовым столом народу сидело много: сам князь, княжич Федор, тысяцкий Будимир, тиун Корней, Коловрат, все четверо сыновцов от покойного брата Ингваря, брат Роман Ингоревич – князь Коломенский с двумя сыновьями, Юрий Давидович – князь Муромский с сыновцом Олегом и Пронский князь Кир Михайлович с тремя племянниками. На столе стояли закуски и корчаги со ставленой медовухой. Видно, серьезные разговоры уже закончились и собравшиеся ужинали.

Ратислав от двери отдал поясной поклон и подошел к столу. Юрий Ингоревич, увидев воеводу степной стражи, вышел ему навстречу, приобнял и, скрывая волнение, спросил:

- Привез послов татарских?

- Привез, княже, - кивнул Ратьша. – На посольском дворе разместил.

- Ин, ладно, - вздохнул Юрий. – Пускай ждут до завтра. К обеду пригласим, послушаем. Тебе-то ничего в пути не сказывали?

- Нет, - покачал головой боярин. – Болтали между собой по-своему. Толмача половецкого от себя не отпускали. Видать, чтобы с нами разговоры не разговаривал.

- Понятно, понятно, - покивал князь. – Ну, что ж, садись за стол. Выпей, закуси с дороги, а потом поведай нам, что с тобой за это время случилось. Что видел, что слышал, что сделал…

- Благодарствую, княже, - поклонился Ратьша и присел за стол на свободное место. Теремная девка быстро поставила перед ним миску с овсяным киселем, положила серебряную ложку и серебряный же кубок. Пододвинула поближе тарелку с крупно порезанными ломтями пшеничного хлеба, блюдо с ветчиной и сыром. Сноровисто налила в кубок меду.

Боярин, не спеша, смакуя, выцедил прохладную терпкую влагу, зачерпнул ложкой киселя, хлебнул. Хорош кисель, с давленой брусникой и медом. Перестав чиниться, быстро опорожнил миску, подлил себе еще медовухи, выпил. Рука сама потянулась за хлебом, ветчиной и сыром. Опять наполнил кубок, сложил куски друг на друга, откусил, запил медовухой. Сжевал быстро. Утолив первый голод, Ратьша оторвался от стола, огляделся. Все присутствующие, терпеливо и молча, с должным вежеством, ждали, когда он насытится. Томить князей дальше – показать неуважение. Боярин вздохнул и отодвинул от себя тарелку и кубок.

- Что слыхать об Онузле, - сразу спросил, только этого и ждавший, Юрий Ингоревич.

- Ничего не слышно, - мотнул головой Ратислав. – Бегунцов оттуда не было. Да и откуда взяться им – такое войско обложило. Нет их даже с окрестностей: кто не ушел раньше, тот сбежал при появлении орды.

- Понятно… - протянул Великий князь. - Ты отписывал в грамотах, что с самими мунгалами сшиблись в степи. Каковы они в битве?

- Они зовут себя монголами, так правильно.

- Не суть, - тряхнул головой Юрий. – Так как бьются?

- До прямого боя не дошло – только стрелы покидали друг в друга. По рассказам, рукопашной они вообще не любят. Изнуряют супротивников стрелами. Только потом, когда переранят коней и всадников, бьют плотным строем. Но те, что мы видели, не похожи на богатырей. Лошадки мелкие. Мой Буян такую стопчет – не заметит. Да и сами они  – не сажени в плечах, как кое-кто из половецких бегунцов говаривал. Но стрелы мечут знатно и луки бьют, вроде, подальше наших. Спаслись тем, что мы в хорошем доспехе были, а у них защита слабовата. Потому, получается, по лучному бою так на так. Но неодоспешенных ратников-пешцов против них посылать нельзя – верная гибель. И щиты не спасут. Да и конницу со слабым досепхом нельзя. Потери будут в их пользу. И, кстати, пешцы, пусть и в панцирях с шеломами без конницы сгинут: засыплют стрелами, потом добьют.

Ратьша подлил медовухи, смочил пересохшее горло. Продолжил:

- Но мы видели только их легкую конницу. Гунчак сказывал, что имеется у монголов и панцирная конница и даже пехота из покоренных народов. Кстати, довезли мои люди этого половецкого хана до тебя?

- Довезли, - кивнул Великий князь. – О многом интересном порассказал сей половец.

- К чему присудил его за разор земель Рязанских?

- Не своей волей воевал. Помиловал, - махнул рукой Юрий Ингоревич. – Держу его теперь вблизи себя – сгодится.

- Ну, так он знает про монголов намного больше. Так что своими рассказами я тебя не подивлю.

- Он с ними не дрался, - построжел голос князя. – А ты с ними бился.

- Да не биться с ними надо – мириться, - вмешался в разговор брат Великого князя, князь коломенский Роман Ингоревич. Какая силища прет! Семь десятков тыщ! Разве удержим! Хоть и на засечной черте. У булгар засеки были – им наши не чета, да и силенок у них было поболе чем у нас. И не удержались. Пепел и головешки теперь на месте их городов. Хотите, что б и у нас таково же было! Ладно, эти юнцы, - князь Роман кивнул на своих сыновей, племянников, Пронского и Муромского князей с племянниками. Самым старшим из всей этой кучи молодняка, действительно не было и трех десятков весен. – Этим лишь бы мечами помахать. Но ты-то, Юрий умудренный муж, должен понимать!

Видно, о том уже говорилось до появления в княжей палате Ратислава. Сорокалетний Коломенский князь Роман, второй по старшинству в Рязанском княжестве после Юрия и право которого наследовать Великокняжеский стол Рязанский князь собирался попрать в пользу сына Федора, постоянно мутил воду и выступал против любого начинания своего брата. Юрий нахмурился, ответил.

- Никто в поход пока и не выступает. Засечную черту крепим, дак это для опаски. Дружины княжьи да боярские собираем – для того же. Пусть будут под рукой на всякий случай. А что делать: мириться, аль воевать, то решать должен Князь Владимирский – старший над нами, кто не помнит. Все, что творится на нашей границе, я ему отписал еще седьмицу назад. Не сегодня-завтра ответ придет. Вот тогда и думать будем, как дальше поступить.

Князь Роман открыл, было, рот, чтобы возразить, но Юрий глянул на него, так, как он умел и тот примолк. Юрий Ингоревич опять обратился к Ратьше:

- Ну, давай, сказывай о подвигах своих и твоих воев.

Рассказ затянулся надолго. Перебивался постоянно вопросами. Особенно много спрашивал о монголах и их способе биться Коловрат и младшие князья. Ближе к полуночи Юрий Ингоревич, видя, что глаза Ратислава слипаются, хлопнул ладонью по столу и изрек:

- Все, уморили совсем воеводу. Да и нам спать пора. Покойной ночи всем.

Присутствующие поднялись, поблагодарили хозяина за хлеб-соль и двинулись к дверям. Ратислав отправился спать в свою спаленку, где обитал, еще, будучи воспитанником при князе и которую княгиня оставляла свободной для его наездов в Стольный град. Здесь его уже заждался Первуша, приготовивший все для отдыха своего господина. Парень помог раздеться, еще раз взбил перину и подушку. Сам улегся у дальней стенки на лавке, застеленной соломенным матрасом, укрывшись овчинным тулупом.

Проснулись поздно: сквозь узкое световое оконце под потолком уже сочился дневной свет. Ратьша сбросил одеяло. В спаленке оказалось прохладно: дворня растопила печи еще затемно, но прогреться кирпичные стенки, видно, еще не успели. Боярин натянул порты, сунул босые ноги в сапоги, накинул на голые плечи полушубок, висящий на стене, и вышел на улицу. Первуша с рушником на плече пошел следом. В княжеском подворье было оживленно. Сновала дворня, подъезжали и отъезжали гонцы. В ворота подворья въехал Олег Красный в обычной повседневной одежде, полушубке на куньем меху и куньей же шапке. Спрыгнул с коня, бросил поводья подбежавшему слуге, подошел к Ратиславу. Выглядел он озабоченным.

- Слыхал уже – гонец из Владимира прибыл с грамотой от Великого князя, - поприветствовав воеводу, спросил он.

- Не слышал, встал только, - позевнув, ответил Ратьша. – Что пишет Юрий Всеволодович?

- Не знаю пока. Вишь, только въезжаю. Думаю, надобно в стольную палату подаваться. Там князь грамоту огласит. Князья и думные бояре уже там собираются. Скоро туда и послов татарских приведут, так что, облачайся, поснедай да ступай туда же.

- Ладно, только водицы в лицо плесну.

- Поешь, все же, - посоветовал Олег. – Чаю, не скоро чего начнется. Успеем соскучиться.

- Может ты и прав, брате, - кивнул боярин. – Ступай, а я и впрямь поем – протрясся в дороге.

Ратьша отправился к колодцу, здесь, скинув полушубок и оставшись голым по пояс, попросил Первушу слить ему из бадьи – привык он к такому ежеутреннему омовению, когда пребывал в своей усадьбе, или здесь в княжьем подворье, которое считал своим вторым домом. Обливался в любую погоду, даже в лютую стужу. Зато никогда не хварывал, хоть, бывало, приходилось в зимнюю пору в лесу ночевать без шатра на наломанном сосновом, аль еловом лапнике, прикрывшись овчиной. Умывшись и растерев покрасневшую, парящую на морозце кожу рушником, отправился в гридницу.  Там перекусили пирогами с зайчатиной, запивая их горячим сбитнем. Заморив червячка и приодевшись из сундука в своей спаленке, Ратислав двинулся в стольную палату.

Палата располагалась в главном княжьем тереме. Большая – саженей пятнадцати в длину и двенадцати в ширину. Сверху над палатой шатровая крыша, крытая дорогим тесом. В дальнем конце на возвышении княжеский стол с удобной спинкой и позалащенными подлокотниками. Здесь не топили, потому присутствующие кутались в шубы. Народу собралось изрядно. С полусотню, не меньше. Князья, думные бояре, церковные сановники, воеводы. Лица озабоченно-встревоженные, у некоторых, так просто испуганные. Юрия Ингоревича пока не было.

Ратьша присел на дальней от княжеского стола скамье, рядом с Коловратом и тысяцким Будимиром. На самых ближних к столу скамьях сидели удельные князья княжества Рязанского и церковные иерархи, подальше – думные бояре, потом все остальные без какого-то особого порядка. Завидев появившегося Ратислава, поднялся со своего места Олег Красный, княживший в Белгороде и потому сидевший на ближней к князю скамье. Подошел, присел между Коловратом и Ратиславом.

- Чего нового слышно, княже, - поинтересовался у Олега Коловрвт.

- Слух дошел, Юрий Владимирский помощь против Татар обещает в грамоте, - устроившись на скамье, ответил Белгородский князь. – Вот только не скоро та помощь будет. Покамест известно только это.

- Понятно, - погладил бороду набольший воевода. – Значит, время надо. Вот только дадут ли его нам татары?

Гул, стоящий в палате, внезапно стих. В дверях показался Великий князь Юрий Ингоревич с сыном Федором. Оба они прошли по проходу между скамьями, поднялись на возвышение, где  стоял княжеский стол. Князь уселся на свое место. Княжич Федор устроился пообочь на выдвинутой из-под стола резной скамеечке. Народ в палате, вставший при появлении князя Юрия, поясно поклонился. Юрий с Федором, поднялись на ноги, отдали поклон. Княжич сел, а оставшийся на ногах Великий князь, сказал:

- Грамота пришла ответная от Великого князя Владимирского. Обещает он помощь в ней.

Помолчал, придавая весомость сказанному. Прошелся взглядом по скамьям. Продолжил:

- Понял Юрий Всеволодович, что на Рязань двигается главная сила татарская. Исполчает силы свои и вскоре отправит рати Владимирские в пределы княжества нашего. Но, понимаете, что время для этого потребно. Потому, надо нам продержаться, пока помощь придет.

Народ в палате радостно загомонил. Князь, поднял руку, требуя тишины. Сказал:

- Но то мы обсудим попозже, а сейчас послушаем послов татарских.

Юрий махнул рукой страже в дверях.

- Ведите послов!

Пришлось подождать какое-то время. Но вот у дверей возникла суета и на пороге показались привезенные Ратьшей с границы монголы: шаманка и двое воинов начальственного вида. Позади них семенил половец-толмач. Распространяя по палате запах немытых тел, с любопытством оглядываясь по сторонам, те подошли к помосту с княжьим столом. Монгольские мужи легонько поклонились – почти кивнули. Шаманка что-то пробормотала и, крутнувшись кругом себя, плюнула через плечо. Присутствующие возмущенно загудели. Князь повелительно поднял руку. Не сразу, но в палате воцарилась тишина.

- С чем пожаловали послы Великого Джихангира Бату и братьев его? – внушительно вопросил Юрий Ингоревич.

Надо же, подивился Ратьша, выучил князь прозвание монгольского предводителя. Видно, не зря держит при себе Гунчака. Есть толк от бывшего половецкого хана. Монгольская чародейка, выслушав от толмача перевод, что-то быстро забормотала, размахивая руками. Князь Юрий поморщился – видно и до него дошел запах, исходящий от старухи.

- Царевич Бату прислал нас, чтобы заключить вечный мир между нашими народами, - перетолмачил половец.

- Мы рады жить в мире со всеми соседями, - ответствовал князь. – И что хан Бату просит в замен?

На этот раз толмач даже не стал ждать, что ему скажут монголы: видно заучил слова своего господина наизусть.

- Перво-наперво, вы должны изъявить монголам полную покорность и признать их господами над собой. Пропустить войско их через земли ваши, поить-кормить, притом, воинов их и лошадей. Выставлять своих воинов под их знамена по первому требованию. Дать заложников-детей от лучших людей ваших, не пускать в свои земли и не укрывать врагов монгольских. А помимо того давать дань ежегодную в размере десятины от всего: от людей, от еды, товаров, денег, скота, а в конях – десятину в белых, десятину в вороных, десятину в бурых, десятину в рыжих и десятину в пегих.  А в людях: десятину в воинах, десятину в ремесленниках, десятину в пахарях, десятину в мальчиках и десятину в прелестных девах.

По мере перечисления в палате снова стал нарастать гул, переходящий в возмущенные крики. Сидящий рядом с Ратьшей князь Олег, вскочил и, горячась, выкрикнул:

- Пусть придут к нам! Сразимся! Коль побьют нас, то все их будет!

Молодые князья и княжичи восторженным криком поддержали эти слова Олега Красного. На этот раз взмаха руки князю Юрию не хватило, чтобы унять возмущение. Пришлось встать и рыкнуть:

- А ну, тихо!

И когда собрание помалу начало затихать, он добавил:

- Тихо! Сядьте!

Как только все угомонились, Юрий Ингоревич обратился к послам:

- Все на том? Больше ничего передать не велено?

Половец мотнул головой.

- Сами мы такое решить не сможем, - после недолгого молчания произнес Великий князь, - ибо есть над нами господин – Великий князь Владимирский. Вот к нему и ступайте. Я дам провожатых.

Толмач негромко заговорил с послами. Те что-то переспрашивали. Говорили степняки довольно долго. Потом половец вышел вперед и произнес:

- Послы монгольские согласны. Они поедут к князю Владимирскому. Но один из них отправится к Джихангиру, расскажет о вашем непокорстве.

Юрий Ингваревич дернул щекой, нахмурился, но согласно кивнул.

- Так и порешим. Ступайте.

Толмач перевел. Монгольская чародейка опять плюнула через плечо, крутнулась кругом и заковыляла к выходу. Остальные посольские последовали за ней. После того, как степняки ушли, в  палате воцарилось тяжелое молчание. Нарушил его князь Юрий.

- Такие вот дела, Господа Рязанская. Что делать будем?

- Биться с погаными! - снова вскочил с места Олег Красный. – Умрем за землю свою!

- Умереть дело не хитрое, - поднялся с места брат Великого князя Роман Коломенский. – Да кому от того легче станет. Грады, села и веси пожгут, добро разграбят, людишек побьют, аль в полон уведут. А князья на Руси для того посажены, чтобы землю и людей защищать, а коль нельзя сделать того силой оружия, то должны землю спасать силой разума.

Роман Ингоревич перевел дух и почти прокричал:

- Надо замиряться с татарами, поднести Батыге дары великие, поторговаться с ним об условиях мира. Может, будет тогда и послабление. А коль и не будет, все равно соглашаться надо. Пусть время пройдет. Татары дальше вглубь Руси пойдут. Может и перемелют их там дружины других русских княжеств. А мы, глядя на такой оборот, можем им и в спину ударить. Глядишь, кроме дани, им отданной, еще и прибыток из добычи поимеем. Пропускать надо татар через земли наши без боя, князья и Господа Рязанская.

Князь Роман замолк и сел на место. Опять раздался недовольный гул. Снова гудели молодые князья и княжичи. Умудренные же жизненным опытом думные бояре, церковники, да и воеводы из тех, что постарше, со словами не торопились: резон в словах Коломенского князя, вроде бы, имелся. Тут вскочил на ноги Пронский князь Кир Михайлович, сын князя Михаила, злодейски убитого в Исадах вместе с отцом Ратьши своими братьями. Двадцать три года исполнилось ему. Был князь черняв, как и все гнездо Пронских князей. Ратьша, приходившийся ему троюродным братом, выбивался из этого ряда, пойдя мастью в мать-мерянку. Резок в речах Кир, горяч. Вот и сейчас, заалев  темным румянцем, рубя воздух правой рукой, заговорил. Резко, зло.

- Не срамно ли нам будет, славным князьям Рязанским, Пронским да Муромским склоняться перед погаными, даже копья не преломив?! Князь Роман говорит, пустить их через земли наши, пусть убивают, грабят, насилуют в других землях русских! Да как же мы после того в глаза своим родичам смотреть будем! Ведь иудами нас назовут и правы будут! Драться надо! Выставлять войско на засечной линии и драться до последнего воя! Ежели и сгинем все, то каждый по три, а то и по пять ворогов с собой в могилу заберет! Легче будет другим русским дружинам! А может и отобьемся. Засеки наши в порядке содержатся, не просто сквозь них продраться. А ежели еще и воинами их укрепить, могут и пообломать татары об них зубы. Отступят. Наверное, попробуют ударить в другом месте. Может, по Владимиру, аль Чернигову, Переяславлю, аль Киеву. Но то уж будет забота тамошних хоробров, ну а мы им поможем, в меру сил. Драться надо, господа Рязанская! Драться! – потряс Кир михайлович кулаком.

Опять одобрительный гул и крики. На сей раз, к ним присоединились и многие из думских бояр и воевод. Гул не утихал: собравшиеся спорили, ругались даже, но большинству слова князя Пронского, видно, пришлись по душе. Опираясь на посох, встал со своего места епископ Фотий. Увидев, что глава церкви хочет говорить, собрание помалу затихло – патриарх снискал себе уважение у всех за мудрость, доброту и справедливость.

- Можно, конечно, попробовать договориться с татарами, - не очень громко начал он. – Можно покориться по слову их и воинов своих дать, и заложников, и еду и скот. Но, кто знает, ведь потом они могут и детей наших потребовать и жен себе на утеху. Веру свою поганую заставят принять, а церкви божии разорить. Вот о чем подумайте, князья и боярство Рязанские.

Епископ умолк и сел на место. Опять в палате поднялся гул голосов. Теперь в нем слышалась угроза, ничего хорошего не сулящая находникам. Встал набольший воевода Коловрат, прося слова. Воеводу тоже уважали, а кое-кто и побаивался, потому шум быстро затих.

- Я вот о чем хочу сказать, Господа Рязанская, - гулко произнес воевода. – Ну, замиримся мы с татарами. Что дальше? Кто сказал, что слово свое они сдержат? Сколько раз они врагов своих так вот обманывали? Вспомните, что на Калке было с Киевлянами. Тож пообещали они их, коли сдадутся, живыми восвояси отпустить. Ан, всех побили, а князей раздавили, под доски положив и пировать, на них усевшись!

Последние слова Коловрат уже выкрикнул. Чуть помолчал, успокаивая себя. Продолжил:

- Пустим их без боя за засечную черту, откроем ворота градов наших, тут-то они и покажут себя. Так покажут, что кровушкой умоемся с ног до головы! А, ежели и не будут людей резать и дев насиловать, хоть вряд ли такое может стать, так сожрут, как саранча все, что смердами запасено. Вон их, сколько к границе подошло. Да коней сколько с ними. Да прочего скота! Перемрем с голодухи зимой. Так что, по любому, нельзя их пускать в земли наши!

Коловрат снова попримолк, а потом заговорил уже спокойно:

- Но послов к ним отправить надобно. С тем, кого они с вестью к Батыге отправят. И на дары не скупиться. Чтобы уговорили, уластили хана. Чтобы не пошел он сразу земли наши воевать. Самим, тем временем, всех воев, что уже собрали, отправить на черту засечную, в помощь тем, кто там уже сидит. Расставить их, так, как обычно при великих степных набегах расставляем. Чтобы держали границу княжества, коль, все же, пойдут на нас татары. Нам, тем временем, исполчать всех, кто оружие держать способен. Этих держать одним кулаком и вдарить туда, где у татар прорыв наметится. Но главное – тянуть время на переговорах. Ждать обещанной помощи от князя Владимирского. А еще к Михаилу Черниговскому за ней послать. К нему я могу поехать – родичи все же. Коль рати всех трех княжеств вместе соберем, отобьемся от ворога. Вот так вот мыслю, Господа Рязанская.

После Коловрата взял слово Юрий Давидович, князь Муромский. Этот тоже был молод – весен двадцать пять. Точно сколько ему исполнилось, Ратша не знал. Ровесник ему, примерно. Этот, не смотря на молодость, отличался рассудительностью и независимостью. Ну, про независимость понятно: Муромское княжество всегда было наособицу. Когда склонялось ко Владимиру, когда к Рязани, а когда и вовсе считало себя княжеством самостоятельным и князь его титуловался Великим. Ноне Муром тяготел к Рязани – Юрий Муромский породнился год назад с Великим Рязанским князем через женитьбу на дочке его шестнадцатилетней красавице Марфе. Потому и явился в Рязань с ближней дружиной и сыновцом Олегом по первому зову тестя. Говорил Юрий Муромский не долго. Спокойно, не горячась он тоже высказался за то, чтобы дать отпор наглым пришельцам. И для того пообещал выставить всех гридней князей  Муромских и бояр с их детскими.

Потом говорили княжичи, племянники, думные бояре, воеводы. Никто из них не поддержал князя Романа с его предложением покориться татарам. Если таковые в собрании и имелись, то они благоразумно промолчали. Выслушав всех, кто пожелал высказаться, поднялся со стола Юрий Ингоревич. Шум в палате затих. Все приготовились услышать княжье решение.

- Вот что я порешил, Господа Рязанская, - потеребив бороду, начал Великий князь. – Войне быть!

Палата всколыхнулась криками. Одобрительными, по большей части. Даже сын князя Романа Коломенского, тоже Роман, вскочив, в восторге сорвал шапку с головы и подбросил ее к потолку. Отец его с мрачным лицом остался сидеть, неодобрительно качая головой.

- Войне быть! – повторил князь Юрий. – Но посольство с дарами, как советует воевода Евпатий, к татарам пошлем – надо время тянуть, ждать помощи. С посольством отправлю брата своего Романа, князя Коломенского. Он здесь за мир ратовал, вот пусть и молит о нем ворогов.

Юрий криво усмехнулся. Не было лада у него с братом. Не нравилось тому, что сыну Федору хочет он Рязанский стол передать, поправ древнее лествичное право, следуя примеру Владимирского князя Всеволода. Князь Роман поднялся, отдал поклон. Лицо его стало бесстрастным.

- Благодарю за доверие, Великий князь, - проговорил он. – Вот только, чтобы обмануть татар, заставить их поверить, что и, правда, мириться с ними приехали, надобно, что б кто-то из семьи твоей с посольством поехал. Родная кровь такая, что роднее некуда. Сына своего старшего Федора со мной пошли. Вот тогда татары поверят. Не подумают, что имея сына во вражьем стане, будешь ты удар по ним готовить.

Даже со своей дальней скамьи увидел Ратислав, как побелело лицо Великого князя. Что и говорить, на смерть предлагал послать, с собой, правда,  вместе, любимого сына брат его. Воистину, не рой другому яму! Побелевшие губы Юрия сжались в нитку. Собрание мертво молчало. Все взгляды были устремлены на него. Что решит князь? Что дороже ему: сын, или люд Рязанский, города, села, веси, церкви божии? Юрий с трудом разомкнул сведенные судорогой челюсти, ожег из-под ресниц ненавидящим взглядом князя Романа. Сказал сдавленно:

- Так тому и быть. Главой посольства назначаю сына Федора. В советчиках у него – князь Роман. Собрать сегодня же дары великие и завтра поутру в путь. Вместе с посланником татарским.

Федор, вставший при первых словах отца, счастливым не выглядел. Не из трусости, хоть и понимал, что выбраться из татарского стана, коль начнется война, ему вряд ли удастся. Хотелось ему, как и всем молодым князьям и княжичам на боевом коне врубиться в самую гущу войска поганых, рубить их, напоить кровью меч свой. А тут – езжай к ним, угождай, улещивай, когда хочется в горло вцепиться за слова их наглые! Но на то ты и старший сын великокняжеский. Наследник. Который должен сдерживать себя, когда того интересы земли Рязанской требуют. Поклонился поясно. Сказал только:

- Благодарю, отец, - и уселся снова на свой столец.

Князь Юрий тоже сел на место. Краски понемногу возвращались на его лицо, но брови сошлись на переносице, глаза продолжали пылать гневом. Пересилив себя, он снова заговорил:

- Давайте теперь, Господа Рязанская, поговорим, сколько воев собрано. Сколько еще собрать можно. Сколько бояре детских привели и еще приведут. Сколько князья привели и приведут гридней. Скольких горожан сможем вооружить из запаса княжьего. Смердов то ж. Сколько на конь посадить можно, взяв комоней из моих табунов с заокских лугов. А вначале пусть Муромский князь Юрий Двидович расскажет, каковую силу сможет выставить.

Юрий Муромский поднялся, пошире расставил ноги, видно готовясь к долгой речи, погладил русую, аккуратно постриженную бородку и, как всегда, спокойно и обстоятельно начал:

- Муромское княжество не сильно велико и богато, но воев и ратных людей у нас имеется в достатке. Со мной и сыновцом моим сейчас в Рязань пришло две с половиной сотни гридней. Еще сотни две гридней по городкам племянники мои соберут и приведут в скорости. С ними придут и бояре со своими детскими. Бояр у меня девять с лишним десятков. Так что не менее двенадцати сотен конных и оружных воев с ними будет. С гриднями княжат это тысяча четыреста, да здесь две с половиной сотни. Шестнадцать сот соберем, мыслю. Это комонников. Городовую стражу и полки, прости князь, оставлю на месте: татары с устья Оки грозят. Хоть и собрал Юрий Владимирский в Новугороде Нижнем большие силы, но, кто знает, как повернется. Могут ведь и обойти.

Великий князь кивнул, соглашаясь. Сказал:

- Спасибо и на том, сыне. Верю, что собрал всех, кого мог. А города без защиты оставлять нельзя. Верно сказал.

- Сколько-то пешцов, все же, придет на лодьях, - поклонившись Юрию, добавил Муромский князь. – Отправлены гонцы по городам, селам и весям, сзывать охотников. Как мы отъезжали, под городом уж сотни полторы собралось. В доспехе, с хорошим оружием. И они  прибывали каждый час. Мыслю, сотни три-четыре наберется. Отчалят в один день с племяшами моими.

- Хорошо, - снова кивнул Великий князь. – Ты, Кир Михайлович, что скажешь? – повернулся Юрий к князю Пронскому.

Сидевший между двумя младшими братьями Борисом и Глебом, Кир вскочил на ноги, живо, с напором заговорил:

- Прончане, сами знаете, на границе со степью живут, с оружием каждый муж с детства знаком. Так что, если надо, соберем всех, кто еще может копье поднять. Тем паче, тарарове первыми по нам ударят.

- И, все ж таки, сколько гридней, бояр, детских выставить сможешь? – перебил Юрий Рязанский. - Пешцов сколько? С оружием как? Может, помочь надо?

- Оружия хватает, - махнул рукой Кир. – Всю жизнь воюем. С бронями у пешцов будет не больно хорошо, так и у тебя этого добра не обильно – своим мало.

- Что – да, то – да, - согласился Рязанский князь.

- Так вот, - продолжил Кир Пронский, - много бояр со своими детскими и пешим ополчением уже караулят находников на засечной черте. Там, мыслю, комонников с тысячу и под две тысячи пешцов. Пешее ополчение со всех окрестностей собирается в Пронских городах и столице. Тут надо подумать: сколько оставить для обороны, сколько в поле можно вывести. Всего пешцов, кроме тех, что на засеках, наберется, думаю, не менее тысяч трех. Это вместе с городовыми полками и стражей. Тысячу-полторы из них можно в поле вывести.

Кир прокашлялся. Продолжил:

- Теперь по гридням, боярам и детским. Я с братьями да племянниками шесть сотен гридней выставлю. Поторы сотни моих бояр не менее восемнадцати сотен детских. Но тысяча из них уже на засеках. Сколько-то соберется в конницу охотников из богатых горожан и купцов. Мыслю, не менее двух сот. Все, наверное.

Кир Михайлович сел на место.

- Хорошо, - покивал Юрий. – Теперь, какие силы выставит земля Рязанская. И сколько уже собрано. Говори, Матвей.

Походный воевода Матвей, кряжистый, заросший до глаз черной с проседью бородой, поднялся со скамьи. Густым, раскатистым голосом начал:

- Великий князь с братом своим Романом Коломенским имеют по триста и по двести гридней. Романовы гридни здесь уже, и великокняжьи тут в Стольном граде. Удельные князья Рязанские должны дать шесть сотен гридней. Три сотни бояр выставят тридцать и две сотни детских. Эти еще тысячи четыре оружных, обученных пешцов должны представить. Три сотни комонников еще во владычном полку.

При этих словах Матвей поклонился епископу Фотию. Тот согласно кивнул.

- Охотников из вятших людей с городов Рязанских соберется, мыслю, не менее десяти конных сотен. Городовых пеших полков соберется не менее пяти тыщь. Стража еще городовая. Но этих, наверное, надобно для опаски оставить на месте. Смердов-охотников с окрестных сел из княжьего запаса можно вооружить не менее трех тысяч. Охотников, что могут верхами сражаться, можно на коней из заокских табунов княжьих посадить. Коней хватит и на пару тысяч, вот только найдется ли столько комонников? Часть бояр с людьми близ засечной черты уже исполчена и поставлена на засеки. Там же силы степной стражи и бегунцы из наших степных селений. Эти оружны хорошо. Но тут, наверно, воевода Ратислав лучше скажет.

Пришла очередь подниматься и говорить Ратьше. Он встал, гмыкнул, прочищая горло. Заговорил:

- Сил степной стражи осталось девять сотен. Как уезжал, воев со степных селений собралось сотен восемь. Это конных. С тысячу из них набралось пешцов. Оружия у них хватает. С бронями плохо. Расставил их на засеках. Вроде, все.

- Сколько сейчас народу стоит на засечной черте? – спросил Великий князь. – На нашей половине. На Пронской сколько князь Кир сказал.

- Не менее трех тыщь пешцов. Это вместе с ратниками из степных сел, - ответил Ратислав. – И две с половиной тысячи комонников. Тут и степная стража, и степные, и бояре с детскими из ближних селений. Всадников держу в едином кулаке, на случай прорыва.

- Хорошо, боярин. Правильно все. Ну, чего насчитал?

Это князь Юрий спросил уже у тиуна Митрофана, ведавшего сбором княжеской дани и числом войска, выставляемого удельными князьями и боярами. Митрофан, тучный, краснолицый, с пегой бородой почти до пояса, все это время черкавший что-то пером на вываренной бересте, встал и начал перечислять:

- Княжьих гридней со всех земель две тыщи сто пятьдесят, бояр с детскими шесть тыщь двести, да во владычном полку три сотни, да степной стражи девять сотен, да с селений степных восемь сотен, да со всех городов конных охотников тысяча двести, да сколько-то на княжьих коней посадим. Мыслю, не менее тысячи таких будет. Всего вместе комонников получается двенадцать тыщь и пять с половиной сотен.

Опять гул в палате. Теперь гордо-одобрительный. Никогда не собиралась на Рязани такая конная сила. И, правда – много, подумалось Ратьше, но по сравнению с силой монгольской маловато. Почти семь находников на одного Рязанца приходится. Ко всему у нас едва не треть охотников. Хоть с детства к коням приучены, но ездить на коне и биться на нем, да еще в едином строю, это большая разница. Боярские детские тоже разные есть: кого-то бояре учат прилежно, а кого два раза в год на конь с оружием да в бронях сажают для смотра княжеского. Чего-то, конечно, умеют и эти. Совсем неумех тиун княжеский выявит и будет нерадивому боярину солоно. Могут даже надела лишить. Но, все равно, боярские детские – та еще конница. Имел Ратислав возможность в том удостовериться в походах. Во всяком случае, Ратьшины степные стражники превосходили детских на много.

- Пешцов соберем, - тем временем, продолжал читать с бересты Митрофан, - тысяч семнадцать. Может чуть боле. Это тех, кого можно в поле вывести. Городовую стражу надобно на месте оставить. Кого-то еще из смердов оружных для опаски. Пять тыщь пешцов уже на засеках. Три тысячи на Рязанской стороне, две на Пронской. Все на том, - опустил исписанную бересту тиун.

Опять одобрительный гул. Не сила собирается – силища. Почти три десятка тысяч воев. Всего-то вдвое поменее, чем татар. Половцев бивали и гораздо меньшим числом. Может, и вправду отобьемся, забрезжила у Ртьши надежда. Из-за засек, может и получится… Татары пробились, правда, через Булгарскую засечную черту, но там они били всем войском. Всеми стапятьюдесятью тысячами. Здесь же их вдвое меньше. Да и русичи не булгары! А еще и Владимирцы с подмогой подойдут, да еще, может, Черниговцы! Пожалуй, впервые за два последних месяца полегчала ноша, которую, казалось кто-то взвалил Ратиславу на плечи. Радостью наполнилась грудь. Захотелось вскочить, забыть вежество боярское, свистнуть в восторге в два пальца, как мальчишке. Но, сдержался. А многие из молодых княжат не удержались: повскакивали, закричали восторженно, засвистел даже кто-то.

Опять поднялся со стола Юрий Ингоревич. На бескровных губах его играла слабая улыбка, но в глазах застыла тревога за сына, которого должно было отправлять в самое логово зверя. Глядя на вставшего князя, собрание понемногу затихло. Тот достал из-за пазухи свиток пергамента, поднял его над головой, произнес, возвысив голос:

- Сказывал уже, прислал Великий князь Владимирский грамоту. Обещает помощь прислать. Но исполчить их надобно. Да еще много воев князь у Новуграда Нижнего держит – грозят оттуда татары. Ну да тамошнюю силу он трогать не будет: вдруг ударят, а войска во Владимире и без того хватает. Обещает князь прислать не менее пятнадцати тысяч комонников в помощь. Пойдут они по Москва-реке через Коломну. Через неделю-другую тронутся.

Князь Юрий помолчал. Погладил бороду. Снова заговорил:

- Черниговцы пока ничего не пообещали. Татар, что у их южных границ кружат, боятся. Пошлем к ним Коловрата, раз сам напросился. Пусть расскажет им про то, куда хотят ударить основные силы татарские. Может, все же, помогут чем. Так что сейчас главное для нас – время тянуть и силы собирать. Черту засечную новыми воями крепить.

Снова умолк Великий князь. Опустил голову, словно задумавшись о чем. Потом выпрямился, окинул взглядом палату, сказал негромко:

- Все на том. Теперь велите бить в вечевой колокол. Буду говорить с людом Рязанским.

Народ в палате начал подниматься, и возбужденно переговариваясь, двигаться к выходу. Когда Ратислав, Олег Красный и Коловрат переступали порог, с пристроенной к княжьему терему колокольни, ударил вечевой колокол.

Пока все трое трапезничали, на Спасской площади собрался народ, заполнивший все ее не малое пространство. Побратимы туда выходить не стали – чего толкаться. Поднялись на боевые полати тына, огораживавшего великокняжеский двор. С той его стороны, что выходила на площадь. Отсюда с высоты трех саженей все было видно, как на ладони. Пришлось чуть подождать. Вскоре из золоченых узорчатых дверей Спасского собора показалась процессия из думных бояр и церковников, которую возглавлял Великий князь. Все поднялись на высокий деревянный помост, с которого оглашались указы, произносились проповеди в набольшие церковные праздники и говорили речи на таких вот вечевых сходах. Князь Юрий вышел на край помоста и, возвысив голос, так что его хорошо слышали на всех концах площади, снял шапку и заговорил:

 - Здрав будь, народ Рязанский.

Толпа всколыхнулась. Мужики сняли шапки. Бабы кивали, кто-то кланялся.

Князь помолчал, видно, собираясь с мыслями. Продолжил:

- Знаете, что враг стоит у наших границ. Враг страшный. Не бывало еще такого на Руси. Подступает он не только к нам. Крутятся  отряды вражьи и у границ Владимирского княжества у устья Оки. Черниговский князь Михаил отписывает, что по его южным границам скапливаются полки татарские. Но главные их силы идут на нас. Сказывают разведчики, до семи десятков тыщь пришли под Онузлу и встали там станом. Послов вечор прислали. Требуют десятины во всем имуществе нашем и в людях то ж. Требуют воев наших под свои знамена, что б умирали за веру их поганую, убивали своих братьев во Христе. Требуют дев наших себе на утеху!

По толпе прошел ропот. Кто-то что-то крикнул. Что, Ратьша не разобрал. Ропот усиливался, переходя в тревожный гневный гул.

- Тихо! – раскатился княжеский рык.

Умел Юрий Ингоревич подчинять себе людей. И голос у него оставался хорош, не смотря на появившуюся в последние годы худосочность. Народ попритих, обратив все внимание на Великого князя. Юрий обвел площадь тяжелым взглядом, окончательно восстанавливая порядок. Потом веско сказал:

- Исполчаются силы Рязанские, Пронские и Муромские для достойной встречи злого ворога. Да вы сами видите стан у Черного оврага. Да еще у засечной черты силы собираются. Князь Владимирский помощь нам посылает. В Чернигов к свату мною гонцы посланы.

Князь замолчал, переводя дыхание, и снова зарокотал:

- Попробуем и замириться с погаными. Сами знаете, худой мир лучше доброй ссоры. Потому завтра отправляем к татарам большое посольство с дарами. Во главе его – сын мой старший Федор и брат Роман.

Снова замолчал князь. Видно не просто дались ему слова о сыне. Опять заговорил, уж не так громко:

- Но на мир особо рассчитывать нельзя. К войне надо готовиться. Потому! – голос Юрия Ингоревича снова начал набирать силу. – Указ даю! Исполчать все силы княжества Рязанского!  Князьям и боярам собрать всех, кого смогут вооружить в дружины свои и привести их сюда под Стольный град. Городам княжества собрать полки городовые. Собрать туда всех, кто оружием владеет и вооружить из запасов. Всех оружных тоже отправлять сюда к Рязани, оставляя в городах только стражу малую. Монастырям всех иноков, кто к бою способен, исполчать и отправлять в Рязань во Владычный полк. Кузнецам ковать оружие с бронями денно и нощно. Отправить гонцов по селам и весям. Пусть будут готовы в городах укрыться аль в схронах. Кто может постоять за землю отчую, пусть тоже сюда собираются. Если есть оружие, пусть берут, коли нет – здесь подберем из кладовых  княжеских.

Опять умолк князь. Заговорил снова. Без крика. Но на мертво затихшей площади слышно было каждое слово.

- Страшные времена грядут, люди. Надо встретить грозу всем миром. Крепите дух свой и тело свое! Вооружайтесь! Сбирайтесь в полки! Отобьемся от ворога, Бог даст!

 

Глава 11.

Всю вторую половину дня до самой ночи шли сборы посольского обоза. Делалось все в спешке, ибо монгол, который отправлялся обратно в татарский стан, заявил, что ждать никого не будет и с утра пораньше собирается в путь. Успели. Еще до света пять телег, загруженных дарами, стояли на площади Великокняжеского подворья. Здесь же собралась сотня гридней, наряженная для сопровождения посольства и Ратьшина полусотня степной стражи. Ратислав возвращался на засечную черту. Великий князь вчера велел ему ехать вместе с посольскими. Мол, заодно проводишь послов до границы. Лишней охраны не бывает. Тем более, ценностей в телегах много – для лихих людей великий соблазн.

 Ратьша с Первушей поднялись, когда утро даже еще не брезжило. Быстро умылись, поели, вышли во двор. За ночь основательно подморозило. Булыжники мостовой, крыши, бревна частокола покрывал густой иней. Погода стояла ясная. Начинающая блекнуть, на фоне светлеющего неба убывающая луна спускалась за городскую стену. Уже оседланные кони стояли у коновязи, хрупая овсом из привязанных к мордам торб. Ратислав подошел к своему Буяну, проверил подпруги, потрепал жеребца по гриве. Тот мотнул головой в его сторону, ласкаясь.

На крыльце появился княжич Федор в окружении кучки женщин: молодой супруги Евпраксии, матери Анны Всеволодовны, бабки Великой княгини Агриппины Ростиславовны и трех младших сестер. Женщины всхлипывали, Евпраксия с рыданиями то и дело висла у мужа на шее. Тот ласково, но решительно избавлялся от объятий, но миг спустя, снова вынужден был успокаивать прильнувшую к нему гречанку. Тут же крутился и его младший брат, двенадцатилетний княжич Андрей, с завистью поглядывавший на облаченного в парадный доспех Федора. Так, облепленный женщинами, он спустился к коновязи, взмахом руки поприветствовал Ратислава. Чувствовалось, что княжичу неудобно перед Ратьшей и гриднями за такие вот проводы, но поделать он ничего не мог. К счастью вскоре на крыльце появился Великий князь. Спустившись на мостовую двора, он вызволил сына из женских объятий и, приобняв его за плечи, подвел к Ратьше. Видимо, последние напутствия он решил дать ему в присутствии воеводы степной стражи. Да и самому Ратиславу, наверное, хотел что-то сказать. Так и оказалось.

- Тебе вначале скажу, Ратьша, - начал Юрий Ингоревич. – Проводишь со своими воями княжича до самих татарских дозоров, что вокруг их стана. Дальше не суйся, только убедись что дозорные поняли, что послы перед ними. Не напали бы. Но тут посланник татарский должен им объяснить, - сам себя успокоил князь. – Плохо, что толмача своего с татарского нет. Гунчака не пошлешь – казнят его сразу монголы, как предателя. Несколько гридней по-половецки лопочут. Может, сумеют объясниться спервоначалу. А уж после найдут у себя в стане толмача, я чаю.

- У меня же Осалук по-татарски немного лопочет, - хлопнул себя по лбу Ратислав.

- Славно. Отдай его Федору.

- Хорошо, княже.

- Как заедет Федор в стан, далеко не уходи, - продолжал Великий князь. - И людей под рукой держи, как можешь больше: вдруг с боем посольству нашему из татар пробиваться придется. Поможешь вырваться. Но с этим осторожно, что б не подумали татары, что зло какое против них умышляешь. Ну, да не мне тебя учить.

- Понял, княже, - кивнул Ратислав.

Обернулся к княжичу, сказал:

- Балку у Онузлы помнишь? На правом берегу речки на пару верст ниже по течению. Ивняком заросла. Уток с тобой еще там били. Помнишь?

Федор кивнул.

- Там ждать тебя будем. Укрыться есть где.

- Ладно, - еще раз кивнул Федор.

Князь Юрий повернулся к сыну.

- Теперь с тобой. Вечор между нами много чего было переговорено. Как себя у татар вести, чего говорить, о чем молчать. Еще раз повторю: дядю своего князя Романа к Батыю не бери, когда тот к себе призовет. Нет лада меж нами. Да и тебе не простит он того, что на великий стол вместо него сядешь. Может Роман какую-нибудь подлость сделать. Сказать чего не надобно, или сделать. Умен брат и хитер. Вон как повернул все, когда послом его к татарам назначил – тебя с собой вынудил отправить. И ведь так сказал, что не откажешь.

Юрий замолчал, зажав в пятерне бороду и сокрушенно качая головой.

- Понял я, батюшка, - подал голос Федор. – Все сделаю, как велишь.

- Постарайся, сыне, - вздохнув, ответил Великий князь. – Но помни: две недели тебе там быть, не боле. К тому времени, чаю, Владимирцы подойдут и княжества наши полностью исполчатся. Воевать не начнем, пока ты не вернешься, но до татар могут слухи дойти, что помощь к нам пришла и замиряться мы не хотим. И вот тут сделать они с вами могут все, что угодно. Потому повторю  – две недели в татарском стане, не боле. Потом под любым предлогом уезжайте. Не получится добром, пробивайтесь с боем. Хорошо бы вам с Ратьшей перед тем снестись, если получится, что б тот к встрече подготовился. Ну а ежели не получится, ты, Ратислав, будь готов к тому, что Федор с посольством прорываться будет, каждую ночь, как только две недели их пребывания в татарском стане истечет. Почему ночь? Потому, как ночью, думаю, прорываться будет способнее.

Ратислав согласно кивнул.

- Сделаю, княже.

- Вот и ладно, - вздохнул Юрий Ингоревич.

В ворота княжьего подворья влетел всадник. Осадил коня вблизи Ратислава и князя с княжичем, спрыгнул с седла, в два прыжка подскочил к Юрию Ингоревичу, возбужденно выдохнул:

- Татарин в дорогу отправляется, княже. В седла уж сели. Как бы вперед не уехал.

Князь недобро усмехнулся, глянул на Ратислава, сказал:

- Далеко не уедут. Так, воевода?

- Догоним, придержим, - отозвался Ратьша. – Никуда не денутся. Да и сами, должно, не блаженные – поопасаются по чужой земле в малой силе ехать. Сколько людей-то с ним?

- Так, десяток всего, - ответил гридень.

- Вот и я о том. Дождутся.

- И все ж, тянуть нельзя, – сказал князь Юрий. - Чего посла татарского злить. От него, может, много чего в стане у монгол зависеть будет. Сбирайтесь, прощайтесь. А брат Роман где? – огляделся он кругом. – Встал хоть? А то еще и его ждать!

- Нет, идет, - кивнул Ратислав на показавшегося из гостевых покоев Коломенского князя, облаченного в полный доспех.

Романа сопровождали трое ближних людей. Это к той полусотне гридней, что он брал с собой в посольство. Даже не глянув на брата с племянником, Коломенский князь запрыгнул в седло своего скакуна и разобрал поданные служкой поводья. Потом запахнул на груди налатник из волчьей шкуры и, махнув своим, уже сидящим в седлах гридням, тронул коня на выезд к воротам. Князь Юрий проводил его тяжелым взглядом, потер тыльной стороной ладони лоб, приобнял Ратьшу и Федора, молвил негромко:

- Ну, езжайте. Все что нужно, сказано.

Потом крепко обнял Федора. Что-то шепнул ему на ухо. Оттолкнул от себя. Отвернулся. Княжич вскочил на подведенного к нему коня. Евпраксия, до сих пор не решавшаяся подойти к прощающимся мужчинам, вскрикнула раненой птицей, метнулась к мужу и обхватила его сапог. Прижалась щекой. Платок княжны сполз на шею, обнажая растрепавшиеся, черные, как смоль волосы.

- Все, все, Евпраксиюшка, - гладил ее по простоволосой голове Федор. – Все. Пора мне. Вернусь скоро. Не плачь.

Он мягко расцепил ее судорожно сжатые пальцы. Склонился с седла, поцеловал в мокрую от слез щеку. Княжна, зажав рот рукой, отступила, поскользнулась на покрытых инеем камнях вымостки, чуть не упала. Ратислав, еще не севший на коня, подскочил, поддержал. Федор дернул повод. Его жеребец, всхрапнув, поднялся на дыбы, развернулся на задних ногах и в скач вылетел из подворья. Гридни княжича, пришпорив коней, поспешили за ним. Ратьша выпустил Евпраксию из объятий. Та повернулась к нему, глянула огромными в пол-лица нездешними глазами полными слез и боли. Прошептала:

- Сбереги его, Ратьша. Сбереги.

Голос Евпраксии пресекся от подступивших рыданий. В груди Ратьши возник колючий комок, не дающий говорить. Он сглотнул. Просипел беспомощно:

- Мне ж не велено с ним в татарский стан. Вблизи только ждать…

- Сбереги, - заклинала княжна. – Я знаю – ты можешь. Сбережешь?

Взгляд ее стал требовательным. Ратислав кивнул, а что ему оставалось.

 

Татарский посол, конечно же, никуда не уехал. Куда бы он делся. Одиннадцать татарских всадников ждали их на холме сразу за Черным оврагом. Ратислав со своими людьми, выехавший с княжеского подворья последним, обогнал телеги с дарами, отряды Федора и Романа и первым добрался до них. Осалук, едущий рядом, по-монгольски поприветствовал степняков. Их старший буркнул что-то одному из своих и высокомерно отвернулся. Тот, кому было приказано, выехал навстречу, что-то сказал половцу.

- Спрашивают, где им ехать, - перевел Осалук.

- Пусть за нами пристраиваются, - приказал Ратьша. – Будь рядом с ними. Мало ли чего понадобится. Угождать старайся. Может пригодится Федору этот посол у татар. Слушай, о чем говорят. Чего интересного услышишь, мне обсказывай. Понял ли?

- Понял, боярин, - хитро прищурил глаза Осалук.

- Ступай.

Половец отъехал к татарскому отряду.

- Могута, - обратился боярин к ближнику, остановившемуся рядом. – Веди наших впереди. Татары пусть идут следом. Присматривай за ними – мало ли. А я пока с княжичем поеду. Да и за телегами присмотреть надо.

- Понял, - кивнул тот. – Сделаю. Не тревожься.

Могута повернул коня и дал ему шпоры. Жеребец поскакал вперед по дороге. Ратьшины вои пристроились следом. Сам боярин отъехал в сторонку, пропуская мимо себя татар, обоз и гридней князя Романа. Федор со своими людьми поотстал. Пришлось подождать. Когда полусотня княжича на рысях поравнялась с Ратиславом, он заметил, что из полуденных ворот вылетел еще десяток всадников. Подгоняя лошадей, они понеслись к холму, где остановился боярин и подъехавший к нему княжич. Федор всмотрелся в скачущих всадников. Сказал:

- Олег, вроде, впереди. Отец чего-то забыл? Послал догнать?

Ратислав пожал плечами. Чего гадать? Сейчас все узнаем. Отряд прогрохотал по бревнам моста через речку Черную и начал подниматься на холм. Во главе его, действительно, скакал Олег Красный. Поднялись всадники на холм быстро, и вскоре князь Белгородский осадил коня рядом с княжичем и боярином.

- Отец чего-то хочет передать? – сразу спросил Федор.

Сияющее, разгоряченное скачкой лицо Олега приобрело озадаченное выражение. Потом он понимающе хохотнул, ответил:

- Нет, брат, ничего передавать не велено. Просто отпросился с Ратьшей на засечную черту. Чего мне тут. Тиуны да воеводы сами с боярами да воями разберутся – скука! А я там, у границы побуду. Может, первым с татарами схлестнусь, коль повезет.

- Рад тебе, брате, - улыбнулся княжич Федор. – Веселее дорога будет.

- И я рад, - поприветствовал Олега Перуновым знаком Ратислав. – Едем, а то наши далеко вперед ушли.

 

Отряду приходилось подравнивать скорость под обозные телеги. Потому ехали не быстро. Короткий предзимний день шел к концу. К сумеркам  едва успели добраться до Крепи. Мелания, не ждавшая Ратьшу обратно так скоро, тем не менее, подсуетилось и вскоре стол в трапезной был накрыт. Стол богатый – год выпал урожайный, в закромах всего хватало. Гридням накрыли в просторных сенях – все они в трапезную не влезали. Татар же посадили с собой – обижать их не стоило. На скамьях, было видно, татары чувствовали себя неуютно – как и половцы привыкли, видать, сидеть, поджав ноги, на шкурах в своих юртах. Но ничего, усидели.

 Выпили, закусили. Еще выпили. Навалились на еду – с морозца да с дороги аппетит разыгрался не в шутку. На обеденный привал, по согласию с татарами не останавливались – чего зря тратить и так короткое светлое время. Насыщаясь, Ратьша поглядывал на степняков. Те ели много и жадно. В основном мясо и сыр. На хлеб и рыбу вообще внимания не обращали. К медовухе, впрочем, прикладывались часто – видно еще раньше распробовали сей напиток. Захмелели татары быстро. Загомонили о чем-то своем. Сидящий рядом с послом Осолук, внимательно прислушивался к их разговору, не забывая подливать медовуху в опустевшие чаши. Князь Роман за время пути помягчел. Даже перекинулся несколькими фразами с Ратиславом и Олегом. С Федором не говорил, но уже и не отворачивался. За столом приняв в себя несколько чаш медовухи и утолив первый голод, совсем размяк, вступил в разговор молодых князей и Ратислава. Шутил добродушно. Потом заговорил с Федором о том, как им себя вести в татарском стане. Слава богам! Подумалось Ратьше. Хуже нет, когда без согласия делается какое-то дело. Особенно такое важное, как это вот посольство.

Поговорив с Федором, Роман Коломенский попытался разговорить через Осолука татарского посла. Тот вначале воротил нос, но потом, слово за слово начал поддерживать беседу и вскоре, вообще, разразился хвалебной речью – какой он, Онгул (так звали посла), великий воин и как близок он к великому Джихангиру. Суть того, что говорил монгол, через пятое на десятое переводил Осолук. Князь Роман внимательно прислушивался к переводу. До Ратислава, сидевшего далековато от татар, долетали только отдельные слова.

Пир длился и длился – предзимний вечер долог. Роман и Онгул уже сидели полуобнявшись и что-то говорили друг другу. Осалук пытался переводить, хоть перевод им, похоже уже был не очень и нужен. Голова у Ратьши тоже плыла, но он старался все подмечать. Роман хочет подружиться с татарином. Молодец! Может пригодиться для дела. Федору бы еще к татарскому послу подластиться. Но, глянув на княжича, Ратислав понял, что о таком и мечтать не стоит: Федор смотрел на обнимающихся князя и посла с нескрываемой брезгливостью. Да, плохой из княжича посол. Понятно, что Великому князю деваться было некуда, потому и послал сына, но главой посольства тогда надо было назначать, все же брата, отодвинув гордость и обиду. Вот этот прирожденный переговорщик.

Потом захмелевший Олег начал говорить обидные слова татарам. Посол, занятый беседой с князем Романом, вначале не обращал внимания на разгорячившегося русского, но Олег, видя это, заговорил громче и Онгул начал интересоваться у Осалука, что хочет сказать русский князь. Хитрый половец, ответил что-то и посол, вроде, успокоился. Олег начал подниматься из-за стола, намереваясь подойти к татарину поближе. Ратислав приобняв побратима за плечи, усадил его на место и, подлив в чашу меда, выпил с ним за победу над ворогами. Дождавшись, когда князь осушит чашу, кликнул Меланию, кивнул незаметно на Олега. Мамка исчезла ненадолго, а потом появилась с двумя дворовыми девками. Те с шутками и игривым смехом вывели Белгородского князя из-за стола и увели его в гостевые покои. Татары проводили девок завистливо-похотливыми взглядами. Ратьшу от того аж передернуло. Ох, нельзя пускать сюда незваных пришельцев, ох, нельзя.

Когда еще две девки зашли в трапезную и стали убирать грязную посуду, один из татар не удержался и, ухватив одну из них за талию, попытался усадить себе на колени. Та взвизгнула, попыталась вырваться, но татарин оказался цепок. Одной рукой удержал ее на коленях, а вторую запустил в вырез сарафана. Такого не мог снести уже и Ратьша. Не говоря уж о Федоре. Оба вскочили, сжали руки на рукоятях ножей: мечи и сабли по обычаю были оставлены в оружейной в сенях. Князь Роман, глаза которого неожиданно стали совсем трезвыми, тронул за плечо татарского посла, что-то сказал негромко. Осалук перевел. Совсем пьяненький Онгул собрался, глянул на расшалившегося воина, грозно прикрикнул на него.  Тот неохотно отпустил девку, прижал правую руку к груди, поклонился начальнику. Ратислав сел на место. Надавив на плечо Федору, усадил и его. Подивился про себя: надо же – пьяный, распаленный похотью татарин, сразу подчинился. Сумел бы он, Ратьша вот так одним словом осадить своего пьяного возжаждавшего любви воя? Подумал и честно признался себе – далеко не всякого. Видно, приучены к порядку воины в монгольском войске. Для монгол это хорошо, для русских – плохо.

Пир помалу угасал. Татарский посол уже улегся на сложенные на столе руки и сладко спал. Его воины тоже начали клевать носами. Один из них, с ухватками командира – видно, десятник – который пил совсем немного и оставшийся до сих пор довольно бодрым, подошел к Осалуку, тоже изрядно набравшемуся, и спросил у него что-то по-своему. Половец кивнул, с трудом поднялся из-за стола, пошатываясь, подошел к Ратьше, спросил:

- Татары спать просятся. Спрашивают, где им лечь.

Памятуя, что случилось с дворовой девкой, Ратислав кликнул воев, из своих, из Крепи. Велел им отвести татар спать в людскую. Степняки аккуратно, почти нежно вытащили из-за стола своего начальника и на руках отнесли его в назначенное им для ночлега место.

 

 

На следующий день тронулись в путь, когда уж совсем рассвело. Никто не торопился – вчерашний пир давал о себе знать. Позавтракали, опрокинули по паре чаш медовухи. После того и выехали. Дождавшись, когда отряд с обозом вытянется из крепости, Ратьша подошел к стоящей в сторонке Мелании.

- Слушай мамка. Слушай внимательно. Не знаю, удастся ли еще сюда вернуться – война грядет. Послал, правда, князь Юрий сына своего на переговоры с татарами, вот только вряд ли толк в том будет. Потому попервости оборужи пешцов, которых мы должны в войско княжье выставить, и отправь их в Рязань. Кого исполчать, кого над ними старшим ставить – сама знаешь.

Мелания кивнула.

- Дальше, - продолжал боярин. – Раздай оставшееся оружие мужикам из усадьбы и села. Из деревень моих. Пусть настороже пребывают. В готовности в крепости укрыться. Кто знает, может мелкие татарские отряды как-то через засеки просочатся. Да и лихие люди под это дело могут начать шалить. Но ежели поляжем мы на засечной черте и татары сюда прорвутся, в Крепи не затворяйтесь – не отсидитесь. Много их. Крепость наша им на один зуб. Сгинете зря.

Мамка прикрыла рот ладонью, горестно покачала головой, сказала с протяжным всхлипом:

- Неужто так страшно все, Ратиславушка?

- Страшно, родная. Так страшно, что никогда такого еще не бывало. Потому, собери и упакуй все ценное. И смердам в селе и деревнях скажи. Как станет ясно, что не удержали мы поганых, собирайте скарб, скотину и уходите вниз по Проне. В наших лесах спрятаться не получится – редковаты, потому добирайтесь до Оки и хоронитесь на ее левобережье. Там есть где укрыться. Еды с собой берите побольше – кто знает, сколько отсиживаться придется.

- Так может нам в Рязань лучше податься, родимец? – перебила Мелания. – Места там много, стены крепкие.

- Мыслю, не устоит Рязань, - покачал головой Ратислав. - Они Биляр Булгарский в две недели взяли. Нет. За Оку уходите. Мужичков оружных, которые захотят за землю родную постоять, можешь туда отпустить. Но, помни – почти  на верную смерть их отправишь. Так вот, ежели реки к тому времени еще не встанут, на лодьях плывите. Но, то вряд ли: рекам свободными быть дней пять еще, много – неделю. А мы только в пути дней пять будем. Потом переговоры. Воевать татары начнут дней через десять, не раньше. Так что реки точно встанут. И снег уж ляжет. Потому сани готовьте. И не тяните: татары быстро скачут, догнать могут вас со скотиной да с обозом. Я постараюсь гонца прислать, упредить, когда совсем все плохо станет. Может даже сам смогу заскочить. Но, кто знает, получится ли? Война…

Ратислав помолчал. Окинул взглядом Меланию, сжавшуюся, ставшую словно меньше ростом, с блестящими от слез глазами.

- Не горюй, мамка. Сделаешь все, как я сказал, так может, и свидимся еще.

- Да что ты, Ратиславушка, о нас-то. Мы укроемся, схоронимся. Ты-то как?

- Ничего, - вымучил Ратислав улыбку. – Ты ж знаешь, я заговоренный. Ништо со мной не случится. Себя сбереги и людей. И давай прощаться, мамка – наши уж далеко отъехали.

Ключница уткнулась лицом в медвежий мех налатника на груди Ратьши, затряслась от рыданий.

- Ничего, мамка. Ничего. Хорошо все будет. Не плачь.

Мелания отстранилась, утерла глаза кончиком платка. Остро глянула на боярина.

- Оберег на тебе ли?

- На мне. Он всегда на мне.

- Вот и ладно, - прерывисто вздохнула мамка. – Не снимай его теперь ни на миг.

- Ладно, - кивнул Ратьша. – Не буду. Пора мне.

Мелания долгим запоминающим взглядом посмотрела на Ратислава, погладила его по плечу, кивнула.

- Ступай, княжич.

Ратьша открыл уже, было, рот, чтобы привычно возразить против такого титулования, но смолчал. Расцеловал мамку в мокрые от слез щеки, развернулся, вскочил на Буяна и двинулся на выезд из крепости. У ворот оглянулся. Мамка стояла на том же месте, глядя ему в след. Потерявшая свою обычную уверенность, вся какая-то жалкая. Боярин прощально взмахнул рукой и дал шпоры жеребцу.

Догнал отряд уже на лесной дороге. Поравнялся с князьями, ехавшими теперь вместе, словно и не пробегала меж Романом и Федором черная кошка. Олег, глянул вопрошающе на побратима: все ли ладно? Ратислав успокаивающе кивнул: хорошо все. Ехали молча. Говорить не хотелось – язык сушило похмеле. Погода испортилась. Солнце закрыли серые мутные облака, поднялся резкий пронизывающий ветер, несущий редкие сухие снежинки. К середине дня снег усилился, и скоро его насыпало столько, что он полностью покрыл замерзшую дорожную грязь. Хотя, особо сильные порывы ветра иногда сдували порошу с дороги, вновь являя глазам черные тележные колеи. Под копытами легкий сухой снег тоже разлетался в стороны, так что за отрядом тянулась черная полоса обнажившейся ледяной грязи, впрочем, быстро исчезающая, заметаемая поземкой.

На ночлег остановились засветло: метель все усиливалась. Ночевали в придорожной  деревеньке в пять дворов. Селить татар отдельно Ратислав поопасался, в чем его поддержал и князь Роман. Потому на ночлег их определили вместе с тремя десятками гридней. Ужин готовили из своих запасов: для жителей деревеньки накормить почти две сотни здоровых мужиков было бы слишком накладно. Лошадям тоже задали овса из телег. У местных взяли только сена для татарских лошадок, которые к овсу оказались, не приучены.

До Черного леса добирались три дня: и день короток и телеги шли не быстро. Воинский лагерь здесь стал заметно побольше, по сравнению с тем, который Ратислав покидал, увозя в Рязань татарское посольство. Заночевали здесь в лагере. Поутру вошли в лес, миновали засечную черту. За день пройти его не успели. Пришлось ночевать в небольшом овражке, укрывающем от холодного ветра. Спать улеглись в наскоро сооруженных из лапника шалашах, постелив на землю тот же лапник и укрывшись овчинами. Татары такой ночлег перенесли легко, без какого-то недовольства. Поутру на лошадей сели бодрыми, выспавшимися. Видно привычны были и не к такому. Да, сильный народ. И холод им не страшен. Половцы гораздо хлипче. Вон Осалук весь трясется, осунулся, круги под глазами – не выспался. Правильно: к этому времени года половецкие стойбища перебираются далеко на юг, к берегам Русского моря. Там и зимуют. А татарам хоть бы что. Нелегко будет воевать с ними.

Миновали лес к полудню пятого дня пути. Остановились в деревне, которую тогда, ранней осенью отряд Ратьши, высланный в разведку, миновал не задерживаясь. Деревня оказалась пуста – видно, жители успели вовремя уйти. Строения целы, для ночлега вполне годились. Выставили стражу: здесь уже можно было ждать встречи с татарскими разъездами. Зажгли очаги, приготовили нормальный ужин. Князья, Ратислав и прочий начальный люд отряда собрался в самой большой избе. Пригласили и Онгула с его охраной. Разместились все, пусть и с некоторым трудом. Выставили мех с медовухой, накрыли стол по-походному, но обильно. Снова пили, ели. Снова князь Роман говорил татарскому послу льстивые речи. И, надо сказать, преуспел в том: похоже, стал татарину почти другом. В этот раз татар уложили спать отдельно в небольшой избе.

Наутро, едва тронулись, впереди на взлобке заметили всадников.

- Не наши, - доложил подскакавший дозорный.

- Надо вперед ехать, - предложил Ратьша. – И посла с собой брать, чтобы не вышло чего. Пусть сразу предупредит своих, что с миром идем. Я с ним поеду.

- Добро, - согласился князь Роман. – Я с вами – Онгул мне почти что братом стал.

Он обнажил зубы в ухмылке.

- Дозволишь ли? - это уже к Федору, как старшему в посольстве.

В голосе Романа прозвучала легкая насмешка. Княжич, видно, решил ее не замечать. Кивнул.

- Езжайте.

Ратислав и Роман, прихватив с собой Осалука, подъехали к сбившимся в кучу татарам. Осалук сказал что-то Онгулу. Тот радостно улыбнулся и выехал вперед. Обернулся к охране. Гаркнул по-своему. Видно, приказал оставаться на месте. Потом приглашающе махнул рукой князю Роману и пришпорил коня, направляя его к татарскому разъезду. Ратислав, Роман и Осалук поскакали следом. Когда до татарского разъезда в десяток всадников осталось саженей триста, Онгул перевел коня на рысь, а потом и на шаг. Ратьша со спутниками держались позади. Разъезд оказался не татарским – половецким. Из тех половцев, что покорились монголам и были забраны в монгольское войско. Они, держа наготове луки с наложенными стрелами, двигались навстречу. Посол, порывшись у себя за пазухой, вытащил наружу, блеснувшую серебром пластинку, висевшую у него на шее. Сбросив меховую шапку, стянул цепочку через голову, поднял пластинку вверх и так, держа ее на вытянутой руке, двинулся дальше. Ратьша, Роман и Осалук поотстали. Половцы, успокоились. Убрали луки. Один из них, видно старший, пришпорив коня, выехал навстречу Онгулу. Саженях в пятидесяти впереди они сошлись. Половецкий десятник, разглядев пластинку поближе, соскочил с коня, сдернул шлем, надетый на меховую шапку, и согнулся в поклоне. Татарский посланник обернулся и приглашающе махнул рукой. Роман и Осалук пришпорили коней. Ратислав же, привстав в стременах, помахал над головой снятым шлемом, подавая сигнал своим двигаться дальше. Потом, пришпорив буяна, догнал Посла с князем Романом. Роман через Осалука о чем-то спрашивал Онгула. Половец переводил. Увидев, догнавшего их Ратьшу, Коломенский князь сказал:

- Вот, пытаю татарина, что за штуку такую серебряную он половецкому десятнику показал. Видел, того сразу из седла вынесло. Кланяться начал.

Осалук как раз закончил переводить вопрос князя. Татарин, уже успевший повесить серебряную пластинку на шею, снова вынул ее из-за пазухи, показал и сказал только одно слово:

- Пайцза!

Роман хмыкнул недоуменно.

- И чего? Что за пайцза? Толком он может объяснить?

Осалук снова заговорил с послом. На этот раз Онгул разразился целой речью, то и дело самодовольно улыбаясь и тыкая себя большим пальцем в грудь. Туда, где висела, опять спрятанная пайцза. Осалук внимательно выслушал и перевел:

- Такие пластинки монголы дают самым доверенным и заслуженным своим людям. Для исполнения разных поручений. Любой монгол, или их подданный, которому покажут такую вот пайцзу, должен сделать все для ее владельца. В противном случае ему грозит смерть. Пластинки бывают из дерева, кости, меди, бронзы, серебра и золота. Чем важнее человек, тем дороже материал, из которого делают пайцзу. Важнее серебряной, как у Онгула, только золотая.

- Вон чего… - протянул князь Роман. – Хорошая штука эта пайцза. Полезная.

Позади нарастал топот копыт. Это оставшиеся дожидаться результатов переговоров, гридни и татары с Федором и Олегом во главе, догоняли их. Вскоре князь с княжичем поравнялись с едущими не спеша Онгулом, Романом и Ратьшей. Князь Роман снова заговорил с татарским послом. Потом обратился к Федору:

- Ну, что, племяшь, татарин говорит, что дальше поедут только посольские с обозом. Кстати, не сильно телеги отстали?

- Нет, - отозвался княжич. – Вон они. Едут потихоньку. Половину своих людей там оставил для охраны.

- Тогда – ладно, - кивнул  Роман. – Ратьша, Олег, давайте прощаться. Татар злить не будем. Возвращайтесь. Осалук, - это уже толмачу, - скажи татарину, что б подождал чуток.

Половец перевел. Онгул кивнул и придержал коня.

- Ну, прощай, племяш, - обратился князь Роман к Олегу Красному. – Кто знает, доведется ли еще свидеться. Сам знаешь, в самое логово зверя едем. Прости, если что не так меж нами было.

Олег, искренний, как всегда, расчувствовался. Даже слезы на глазах заблестели.

- Прощай, дядя, - порывисто вздохнув, сказал он. – Не было, вроде, меж нами разлада. И ты меня прости, коль чем когда обидел.

Князья обнялись, похлопали друг-друга ладонями по спинам. Разъяли объятия. Роман Коломенский повернулся к Ратиславу.

- Не поминай лихом, боярин. Прощай.

- Прощай, князь, - поклонился Ратьша. – Удачи вам.

С Ратиславом Роман обниматься не стал. Отъехал в сторонку, давая попрощаться с Федором. Княжич, услышав, что пора расставаться, как-то сник, в глазах его проклюнулась плохо скрытая тоска. Олег, увидя это, легонько стукнул его кулаком в пластинчатый доспех на груди, сказал, бодря:

- Не унывай, брат! Делай свое дело! Не бойся ничего! Мы здесь рядышком будем. Вон в этой деревеньке. Верно, Ратьша?

- Верно, - кивнул Ратислав. – И помни, что отец говорил: две недели у татар, не боле. Потом вырывайтесь, хоть как. Мы поможем. Веди себя там осторожно. Слушай советов дяди – он в этом деле поднаторел, сам видишь. Но и доверяй ему с оглядкой.

Последние слова Ратьша сказал совсем тихо, что б Роман, восседавший на бьющем копытом коне неподалеку, не услышал. Княжич кивал и как-то жалобно смотрел, то на Олега, то на Ратьшу. Сердце сжималось от этого взгляда.

- Сбереги себя, Федор, - добавил Ратислав. – Помни, что ждут тебя дома.

Княжич опять кивнул. Опустил голову, с силой потер ладонью лоб, поднял глаза. Теперь это снова был уверенный в себе, готовый положить жизнь за своих близких и за родной город, Федор.

- Прощайте, братья, - чуть хрипловато сказал он. – Не поминайте лихом.

Он порывисто обнял сначала Олега, потом Ратислава, рванув повод, развернул своего жеребца и, ударив его шпорами, поскакал вперед, оставляя слева от себя бледное, почти уже зимнее солнце.

 

 

Глава 12

 

Ратьша со своей полусотней степной стражи остановился в той же брошенной деревне у опушки Черного леса. Полусотня под рукой у него, правда, была только первые два дня. Как только они вернулись в деревеньку, проводив Федора с князем Романом к татарам, Ратислав отправил в воинский стан, раскинувшийся за лесом, гонца с приказом выступить к нему пяти сотням степным стражникам в полном вооружении и с заводными конями. Спустя два дня они прибыли. Боярин разместил воев по избам с наказом не бродить по деревне и, вообще, лишний раз из жилья не высовываться. Нельзя было показать истинное число собравшегося здесь войска, чтобы не раздражать татар. Большую часть лошадей спрятали в лесу неподалеку от опушки, благо, до леса было меньше полуверсты. При неожиданном нападении, конечно, не добежать, но Ратьша выставил дальние дозоры, которые должны предупредить заблаговременно о приближающейся опасности. Конечно, дозоры могут и прозевать ночное нападение, но на войне приходится с этим мириться. Если даже и застанет враг врасплох, заперевшись в окруженных частоколом дворах, воины Ратислава дорого продадут свои жизни. А может, даже смогут и отбиться, ежели врагов окажется не слишком много, ведь они не будут знать истинного числа Рязанцев, расположившихся здесь.

Олег Красный со своим десятком тоже остался. Ратьша не возражал – веселее ждать. День тянулся за днем. Никаких известий от посольства не имелось. Долгими вечерами в большой избе собирались Ратьша, Олег, Могута и сотники, прибывших сотен. Стол накрывал Первуша. Заканчивая суетиться, он присаживался у краешка стола, слушал, о чем говорят старшие. Вскакивал и подносил закуски и выпивку, если требовалось, потом опять садился и слушал. Переговорили много о чем. Но больше о предстоящей войне. Все собравшиеся, кроме князя Олега, уже сталкивались с татарами, когда Ратислав решил шугнуть обнаглевших находников. Сходились в том, что, как воины они, конечно, посильнее половцев, но не слишком. В рукопашную, правда, с ними не сходились, но и тут вряд ли они намного тех же половцев превосходят. В общем, воевать с ними можно. Можно и бить. Вот только много их, это – да… Ну, да из-за засек, может, и получится отбиться.

Монголы особо не тревожили. За седьмицу раза три маячили вдалеке их разъезды, но к Рязанским дозорам не приближались, держась на почтительном расстоянии. Так в ожидании прошло десять дней. На одиннадцатый ближе к вечеру дозорный принес весть: с полудня приближается отряд в полсотни воинов. Не татары – русские. Неужто посольство возвращается? Но почему тогда полусотня? Должна быть сотня: полста гридней князя Романа и полста княжича Федора. Ратьша приказал оседлать коней и вскоре он, Олег и Могута мчались навстречу приближающимся всадникам. Проскакали пару верст, прежде чем увидели на гребне увала, движущийся отряд. Когда до него оставалось с версту, от отряда отделились двое верховых.

Князя Романа Ратьша узнал, когда до скакавших навстречу оставалось саженей сто.  Коломенский князь был в доспехе, все в том же волчьем налатнике, но без шлема. Вместо него большая меховая шапка. Такие, только попроще, Ратислав видел на татарских послах. Конусовидный  кожаный верх. Два куска меха закрывают уши и шею до плеч, кусок спереди загнут на лоб. Теплая штука, должно быть. И удобная. Татарский подарок? Должно – так.

- Здрав будь, боярин, - радостно, словно увидел близкого родственника, поприветствовал, Ратьшу, подъехав, князь Роман. – Здрав будь князь Олег, - это князю Белгородскому.

- И тебе здравствовать, княже, - кивнул Ратислав. – Почему один? Где Федор?

- Ну, ты сразу быка за рога, - не переставая радостно скалиться, ответил Роман. – Все расскажу. Давай до деревеньки доедем, попотчуешь нас – с утра не евши, как от татар выехали. Баньку бы истопить. Осталась, чаю, банька в деревне? Две седьмицы с лишним не мылись, смердим, как те же татары. Эти, похоже, вообще никогда не моются.

Князь Коломенский хлопнул боярина по плечу и легкой рысью двинулся к деревне, где стояла Ратшина полутысяча. Ратьша, Олег и Могута развернули коней и пристроились по бокам от Романа и его ближника. На попытки разузнать о посольстве Коломенский князь только отшучивался. Поняв, что ничего пока он не скажет, Ратислав и Олег прекратили расспросы. Молча доехали до деревни. Одна баня как раз оказалась натоплена, и Роман с ближником сразу отправились туда. Парились долго. За это время Первуша с двумя помощниками накрыл на стол в старостиной избе, а Олег с Ратиславом извелись в ожидании. Наконец Роман со спутником ввалились в избу. Распаренные, довольные. Уселись за стол. Первуша подсуетился: разлил медовухи в чаши, налил в тарелки похлебки из дичины, настрелянной в степи, пододвинул поближе свежевыпеченный хлеб, нарезанный крупными ломтями. Ратьшин мечник оказался мастером на все руки: приноровился печь хлеб из прихваченной для кулеша муки. Печи же в деревне оказались в полной исправности. Пеки, вари, парь чего душе угодно.

Приезжие выпили, принялись за похлебку. Выхлебали, еще выпили, приступили к жаркому из степной косули. Умяли его. Еще приложились к чашам. Олег и Ратьша, изнывая от нетерпения и тревоги, отщипывали кусочки хлеба, жевали нехотя: ели недавно. Торопить гостей, однако – показать невежество. Терпели. Наконец князь Роман насытился, отвалился от стола, прислонившись к бревенчатой стене.

- Так что с княжичем, с посольством? – не выдержав, спросил князь Олег.

- Да хорошо все, - сыто рыгнув, проворчал Роман. – И с посольством и с Федором.

Сделал знак Первуше: мол, плесни еще в чашу. Тот налил медовухи до краев. Коломенский князь, не спеша, смакуя, выпил, потянулся.

- Ух! Хорошо! Знали бы, как эти их юрты вонючие надоели. Опять же, ни столов, ни лавок. Ноги скрючило на корточках сидеть.

Ну, юртами и степным бытом Ратьшу было не удивить – наездился по половецким становищам. Он с нетерпением ждал, что князь скажет дальше. Олег Красный тоже нетерпеливо ерзнул на лавке, не вытерпев, поторопил Романа:

- Ну же, князь, что было-то? Федор где?

Роман Коломенский наконец начал рассказ:

- Приняли нас у татар не плохо. Поселили в белой юрте. Это у них считается большой честью. Главный их Бату-Хан, так они его кличут, принял нас, правда, только на пятый день. Трое братьев еще с ним было. Принял ласково. И дарами нашими весьма доволен был.

- Так ты у него тоже был? – перебил речь князя Ратьша, помня, что отец наказывал сыну не брать с собой дядю к хану ни в коем разе. – Федор взял тебя с собой?

- Тут уж, скорее, я его взял, - самодовольно усмехнулся князь Роман. – Федор ваш ждал бы приема хана до морковкиного заговения. Гордый. Говорит с татарами через губу. А у меня Онгул в друзьях. Не последний человек в татарском войске: дядя одной из жен самого Джихангира. Это они Бату так прозвали. Вот он и поспособствовал, чтобы нас допустили до хана пораньше.

Роман опять показал Первуше на свою чашу. Парень налил медовухи. Князь отхлебнул и продолжил рассказ:

- Федор ваш без меня и с Бату ни о чем бы не договорился. Нельзя же так, - Роман укоризненно покачал головой. – Поклониться толком и то не хочет. Так что разговаривал с Джихангиром я.

- О чем же договорились? – Ратиславу поднадоела похвальба заметно опьяневшего Романа. – И скажи, наконец, почему княжич не с тобой?

Князь Коломенский недовольно нахмурился – перебили. Сделал хороший глоток из чаши. Почмокал губами, смакуя.

- Хорош медок, - сказал. – Из твоих погребов?

- Оттуда, - кивнул боярин. – Так что?

- Договорился я с Батыем о послаблении для Рязани. Парней и девок они требовать себе не будут. Все остальное придется дать. И заложников то ж. Вот Федора они и оставили первым заложником. А меня послали обсказать все брату. Что б покорился и глупостей не наделал.

Увидев, как вскинулись Олег с Ратьшей, успокаивающе поднял руку, сказал:

- Ништо. Нормально все будет. Оставил я при нем ближника своего. Муж сей оборотист вельми. Тоже Онгулу глянулся. Не даст пропасть княжичу: подскажет  что сказать, как сделать. Кстати, - Роман опять приложился к чаше, - Бытый  почтил меня особым доверием. Пайцзу выдал. Глядите.

Он сунул руку за пазуху и вытащил бронзовую пластинку на цепочке. Ишь, как бережет, подумалось Ратьше, в бане даже не снимал. Князь стянул цепочку через голову, протянул Олегу Красному. Тот, с легкой брезгливостью, словно ядовитого паука, принял пластинку, осмотрел с обеих сторон, передал Ратьше. Пластинка оказалась прямоугольной длиной в полвершка с проушиной для цепочки. С обеих сторон на ней были нанесены какие-то значки. Вроде, надписи. Ратислав вспомнил: видел такие на драгоценной фарфоровой посуде, привезенной из Богдийского царства. Он отдал пайцзу хозяину, спросил:

- И что толку с этой побрякушки?

- Ты же слышал, что говорил Онгул: любой из войска монгольского должен сделать все, что я скажу.

- Так уж и любой? – недоверчиво прищурился Олег. – И прямо таки все сделает?

- Ну, не любой, - слегка смутился князь Роман. – От тысяцкого и ниже. Темник мне уже не подчинится. Вот была бы серебряная, тогда б и темники мне кланялись. А с золотой только чингизиды, их родичи и высшие военачальники были бы выше меня.

Роман мечтательно понял глаза к потолку.

- Темники это кто? – поинтересовался Ратислав.

- В их подчинении десять тысяч воинов, - пояснил князь Коломенский, надевая на шею пайцзу.

- А чингизиды? – задал следующий вопрос уже Олег.

- Это прямые потомки великого основателя Монгольской державы Чингис-Хана. Сыновья, внуки, правнуки. В этом походе тринадцать чингизидов участвует и большая часть войск монголов. Страшная сила. Ну да это сами знаете.

- И что, коль пойдут на нас татары войной, ты, имея золотую, к примеру, пайцзу мог бы встать впереди войска нашего и татары бы развернулись? – спросил Олег.

- Ну, золотую мне бы никто не дал, - усмехнулся Роман. – А и с бронзовой, двор мой, ежели я встану с ней в воротах, никто зорить не решится.

- Вона как… - протянул Олег. - Особого восторга в его голосе слышно не было. - Так ты, чей теперь князь, дядя, наш, аль татарский?

Лицо Романа, и так красное от бани и выпивки побагровело.

- Ты кому слова такие говоришь, племяш! – сдавленным от ярости голосом просипел он. – Русским был, русским и останусь. А тебе за такое уши надрать!

- Руки, коротки, дядя! – заалев гневным румянцем, выкрикнул в ответ Олег.

Князь Роман несколько раз вдохнул и выдохнул, раздувая ноздри, грохнул кулаком по столу, так, что звякнула стоящая там посуда. Опустил голову. Посидел так чуток. Когда  выпрямился, лицо его было почти спокойным.

- Не понимаете вы, - проведя подрагивающими пальцами по бороде, промолвил коломенский князь. – Нельзя нам с татарами воевать. Гибель это верная всей нашей земле. Я десять дней жил средь них. Войско татарское – это одно целое. За малейшее неповиновение наказание у них одно – смерть. Потому в сражении они послушны, как пальцы одной руки. Видел я, как тумен татарский – это десять тысяч воинов - возле лагеря упражнялся. Темник ими с помощью десяти барабанщиков и двух десятков знаменных управлялся. Поворачивались, рассыпались на тысячи они по звуку барабанов только да взмахам знамен, бунчуками у них прозывающимся. И делали все это, как один. Для нас с Федором, мыслю, все то показывали татары. Чтобы устрашить.

- Видно, сильно напугали тебя, дядюшка, - насмешливо сказал Олег.

Роман, было, вскинулся, но потом устало усмехнулся, ответил:

- Щенки вы несмышленые. Как есть щенки. Лишь бы гавкнуть, укусить. А кого укусили не видите: то ли куренка тощего, то ли тура могучего, который вас стопчет и не заметит.

- Заметит, чаю, - отозвался Белгородский князь. – И не только заметит.

- Говорить с вами, - безнадежно махнул рукой Роман. – Делайте, как знаете, а я буду свое делать. По своему разумению. И до брата постараюсь это разумение донести. Чаю, - Коломенский князь как-то нехорошо усмехнулся, - Юрий теперь, когда сын его у татар не в пример сговорчивее станет.

Роман потянулся. Зевнул.

- Умаялся я. Спать лягу. Завтра чуть свет в Рязань тронусь.

Ратислав кивнул стоящему у дверей Первуше, мол, проводи почивать князя. Роман с ближником поднялись на ноги и двинулись к двери.

- Да, княже, - окликнул  Романа боярин.

Князь Коломнский остановился, обернулся.

- Ну, чего еще?

- А что с Онузлой?

- Сожгли городок татары, - вроде даже с каким-то злорадством ответил Роман. – А жителей, за то, что посмели сопротивляться, вырезали поголовно. Вот так.

Повернулся и вышел.

- Что делать будем, Ратьша, - нарушил тяжелое молчание Олег.

- А что делать? - вздохнул Ратислав. – Что Юрием Ингоревичем было сказано, то и будем делать. Федор не глуп, понимает, что пока он у татар, отец его связан по рукам и ногам. Потому, тоже, как и было уговорено, просидит там ровно две седьмицы и попробует бежать, или с боем пробиться. Тут мы ему и должны помочь. Так что через три дня выходим в сторону татарского стана.

- Не дадут ведь подойти близко, - покачал головой Олег. – Разъезды их по всей степи кружат.

- Ништо, - недобро усмехнулся Ратьша. – Знаю я к Онузле дорожку. По руслам сухим, балочкам, овражкам незаметно подберемся. Не вплотную, понятно, но близко. Идти ночью придется. Но успеем, коль поторопимся. Тем паче, ночи теперь длинные. С Федором у нас уговорено, где ждать его будем. Ништо…

 

На следующее утро, как и обещал, князь роман со своими уехал. А Ратислав с Олегом начали готовить воев к выступлению в сторону Онузлы. Проверяли ковку коней, снаряжение, оружие, припасы. Дел оказалось много. Так в хлопотах прошло два дня. На третий к вечеру собирались выступать, но утром рано, только Ратьша с Олегом успели глаза продрать, во двор влетел гонец от дальнего дозора.

- Всадник едет с полудня, - спрыгнув с покрытого инеем коня, сообщил он вышедшим на крыльцо князю и воеводе степной стражи.

- Далеко? – спросил Ратьша.

- Верстах в десяти был, когда я сюда выехал. Лошадь с ним вьючная. С поклажей какой-то. На татарина, аль половца не похож. Наши навстречу поехали, а меня к вам послали.

Сердце почему-то тревожно сжалось в груди Ратислава. Он глянул на Олега.

- Едем встречь?

- Едем, - кивнул князь Белгородский. Лицо у него тоже стало неспокойным.

Быстро оседлали лошадей и помчались наполдень, вздымая снежную пыль. С обой взяли десяток Олеговых гридней. Скакать пришлось не слишком долго. Скоро у окоема замаячили всадники. Еще немного времени спустя их стало можно посчитать – семеро и вьючная лошадь. Шестеро это дозорные. Кто же седьмой? Ратьша с Олегом еще пришпорили коней. Когда до подъезжающих оставалось с сотню саженей, перевели скакунов на рысь, а потом на шаг. Дозорные ехали медленно, сняв шлемы с подшлемниками и опустив головы. В груди у Ратьши захолонуло.

Когда до дозорных осталось двадцать саженей, Ратислав, наконец, узнал седьмого всадника, того, что приехал из степи. Тот был простоволос и легковато одет для поздней осени. Борода и волосы на голове его были всклокочены и слиплись от замерзшей крови. Только потому Ратьша и не узнал сразу Опоницу – Федорова пестуна, обучавшего княжича, да и Ратислава с Олегом, когда они еще жили при дворе Великого князя, воинской премудрости. А еще Ратьша увидел, что везет вьючная лошадь, чей повод был привязан к седлу коня Опоницы.

 

 

Лошадь, которую вел в поводу пестун княжича, оказалась не вьючной – верховой. Под седлом и с уздой. Через седло было перекинуто мертвое тело закутанное в красный княжеский плащ – корзно. Ратьша и Олег спрыгнули с коней и бегом бросились к Опонице, остановились в паре саженей.

- Кто? – одними губами произнес Олег.

Опоница отвел глаза, опустил голову.

- Федор? – Ратислав спросил это громко, звенящим от напряжения голосом.

Княжий пестун горестно кивнул, с трудом слез с седла, поклонился боярину с князем, сиплым, простуженным голосом сказал:

- Не уберег княжича, карайте.

Ратьша обогнул повесившего голову Опоницу, подошел к лошади с телом, положил руку на припорошенный снегом плащ, туда, где должно было быть плечо Федора, сжал пальцы. Плечо оказалось каменно твердым и холодило, вроде бы даже, сильнее снега, лежащего на нем. Не хотелось верить, что перед ними промороженное и скрюченное тело того самого Федора, с которым они еще отроками носились по Рязанским улицам, слетали на санках по Окскому откосу, скакали на горячих жеребцах по полям и лесам, преследуя дичь. Ратислав отнял руку, оглянулся на стоящего рядом, потрясенного Олега. А ведь ему еще тяжелее, подумалось: Ратьша со смертью по роду службы сталкивается постоянно, в том числе со смертью близких людей. Олегов же удел далеко от степной границы, половцы туда доходили в последний раз еще до его рождения. В общерязанские походы он, конечно, хаживал, но смерти друзей вот так вот близко не видел ни разу. Проглотив колючий комок в горле, Ратислав приобнял Олега за плечи, развернул его и повлек к почуявшим смерть, храпящим жеребцам. Помог, взобраться в седло, поддержав стремя, похлопал по бедру. Шепнул:

- Крепись, князь Белгородский, на тебя гридни твои смотрят.

Вскочил в седло сам. Повернулся к дозорным. Приказал:

- Возвращайтесь на место. Следите во все глаза: татары могут в любой миг нагрянуть. Коль все будет нормально, на закате снимайтесь и уходите через лес к нашим. Мы к тому времени, должно, уже через лес идти будем. Ступайте.

Дозорные развернули коней и порысили в степь. Теперь Ратислав обернулся к Олеговым гридням.

- Тело княжича везите в деревню. Там в тепло его определите. Как оттает, обмойте, уложите его, как положено. Носилки соорудите. На них повезем. За пестуном его присмотрите. В баню сводите, накормите. Ежели ранен – перевяжите. Едем, Олег. Тут уж ничем не поможешь.

Ратьша хлопнул побратима по спине.

- Едем. Собираться надо. Уходить отсюда. Ждать теперь больше некого.

 

Собрались быстро: ведь готовились к выступлению для похода к Онузле. Задержались из-за тела княжича. Пока оно оттаяло, пока соорудили носилки для перевозки между двумя лошадьми. Выехали только после полудня. Войско растянулось по узкой лесной дороге длинной змеей. Федора везли в середине колонны.

Ратислав проверил, прежде чем тронуться, все ли ладно сделали. В избу зашел, когда княжича обмывали. Осмотрел тело. Лицо, к счастью, не пострадало. Имелась большая рубленная рана между плечом и шеей, нанесенная сзади – в этом Ратислав был уверен: в чем в чем, а в ранах он толк знал, насмотрелся. Рана оказалась смертельной, но умер Федор не сразу, потому, уже упавшего ничком, его кололи копьями в спину. Ратьша насчитал двенадцать ран. Долго мучиться княжичу не дали. Обмыв, Федора обрядили в запасную одежду, расчесали волосы и бороду, сложили руки на груди. Вынесли на улицу, уложили на подготовленные уже носилки, закрепленные меж двух лошадей. Прикрыли с головой Олеговым запасным корзном. Так он сейчас и ехал в окружении Олеговых гридней.

Сам Олег, Ратьша и отмытый, согревшийся, перевязанный  и накормленный Опоница ехали в голове войска. По возвращении в деревню, Ратислав заставил Олега выпить пару полных чаш крепкого заморского вина, красного, как кровь. После того, словно закаменевшего князя Белгородского, вроде чуть отпустило. Во всяком случае, он мог слушать рассказ Опоницы и даже задавать тому вопросы. А рассказал княжичев пестун вот что.

Приняли их татары, спервоначалу, и впрямь неплохо. Федора, князя Романа и их ближников поселили действительно в юрте, крытой белым войлоком, в центре стана, что у татар почетно. Воинам охраны рядом жить не дали: определили их на житье на окраине лагеря. Жили те в своих же шатрах под надежной охраной. Сразу по приезде Роман начал завязывать знакомства с полезными людьми из ханского окружения, в чем ему здорово помог Онгул. Раздарил князь кучу подарков татарве и подружился через то со многими.

На пятый день их допустили в ханскую юрту – огромную, поболе иного терема, тоже из белого войлока. Что там было, Опоница не знал. Но, видно, все прошло хорошо: князь Роман был весел и даже мрачный все время пребывания в татарском стане Федор, вроде посветлел лицом. А потом, еще дня через четыре, Батый призвал на встречу одного только князя Романа. Что говорилось там, вообще никто не знал, поскольку даже ближников своих князь Коломенский туда не взял. Только в этот раз Роман вообще весь сиял. Похвалился бронзовой пайцзой и сказал, что отправляет его татарский хан к князю Юрию Ингоревичу с новыми предложениями мира. И, вроде, послабление какое-то пообещал для Рязанцев Батый. Какие, сказал только Федору, но, видно, не слишком большие, поскольку княжич после того особо веселым не выглядел.

Перед отъездом Роман Коломенский долго говорил наедине с Федором. Видно, наставления давал. Потом собрался и уехал, прихватив с собой своих гридней и двоих ближников. Третьего оставил при княжиче, как советника. Муж этот был и вправду шустер. Гостевал вместе с Романом у всех татар, с коими тот здесь познакомился. После отъезда своего господина он вообще при Федоре не появлялся, все больше по юртам татарских набольших начальников пасся. О чем там говорил – не ведомо, но кое о чем, о чем не следовало бы, видно, сказал…

Случилось все вчерашним днем после полудня. Примчался посыльный от самого хана Батыя с приглашением посетить его юрту. Федор взял с собой всех, кто с ним был: четверых ближников, Опоницу и Осалука. Романов ближник, как обычно, где-то гостевал. Решили идти без него. В юрту к Батыю пустили всех, отобрав у входа оружие. В юрте шел пир. Вокруг небольшого возвышения, уставленного яствами и служившего монголам столом, расселось на корточках с полсотни ханских приближенных. Сидели, видно, давно – все уже были изрядно навеселе. Батый, увидев вошедшего Федора, встал со своего места и, лопоча по-своему что-то, с распахнутыми объятиями двинулся навстречу княжичу.

- Друг, говорит, - торопливо, вполголоса переводил Осалук. – Брат, говорит. За стол приглашает.

Хан подошел к Федору, приобнял, ткнулся сначала одной щекой в его щеку, потом другой, сделал приглашающий жест в сторону пирующих. Княжич уселся на свободное место. Сопровождающих его, знамо, не пригласили – не по чину. Все шестеро встали неподалеку, у стены, между татарами, сопровождающими своих пирующих господ. Было таких много, поболее двух сотен. Батый попотчевал Рязанского княжича из своих рук чашей кумыса. К напитку этому следовало привыкнуть, чтобы оценить вкус. Благо, Федор с кумысом был знаком и мог пить его, не морщась. Какое-то время на Рязанского посланца не обращали внимания, но вскоре Батый опять с ним заговорил. Подскочивший к княжичу монгольский толмач переводил ему слова хана. Осалук шепотом переводил, что говорит Батый, Федоровым ближникам.

- Опять другом называет, - говорил Осалук. – Предлагает с Рязани дань не брать, союз заключить, как с равным по силе и уважению, государством. Только…

Половец замолчал, вслушиваясь в речь хана.

- Ну, чего там? – не вытерпел Опоница. – Чего дальше-то?

Батый к тому времени замолчал, выжидающе глядя на Федора. Смотрел, как-то недобро, вопреки сказанным словам. Княжич поднялся на ноги. Видно было - к лицу его прихлынула кровь, глаза гневно засверкали.

- Да скажешь ты, чего говорено! – уже в полный голос рявкнул Опоница на Осалука.

- Жену Федора, Евпраксию, царевну греческую Батый себе на ложе требует, - сдавленно проговорил толмач. – Говорит, что б дружба крепкой была.

Княжич, тем временем, сжал пальцы в кулаки, катнул желваки на скулах и выдохнул:

- Не будет у нас с тобой дружбы, хан. Не водили русские никогда врагам жен своих на блуд. Воюй земли наши. Преломим копья с тобой в поле. Коль одолеешь, и женами нашими владеть будешь.

Батый, слушая перевод того, что говорил Федор, в лице особо не изменился. Все так же с хитрым недобрым прищуром он смотрел на разгорячившегося Рязанского посла. Когда Федор замолчал, он сказал всего пару фраз и махнул рукой в сторону выхода.

- Вон гонит, - перевел Осалук.

Ну, это и так было понятно. Княжич развернулся и зашагал к двери. Опоница с остальными зашагали за своим господином. Выйдя из полумрака юрты, остановились, ослепленные ярким солнышком – день стоял ясный. Проморгавшись, увидели, что окружены вооруженной татарской стражей, охранявшей покой хана. Рука Опоницы потянулась к левому боку, к тому месту, где должен был висеть меч. Но оружие у них отобрали при входе. Татары стояли молча, не двигаясь. Молчали и Рязанцы. Постояв так какое-то время, Федор, не остывший еще от нанесенной ему обиды, шагнул вперед, сказал, упрямо нагнув голову:

- Дорогу!

И татары расступились, образовав коридор для прохода русских. Федор шагнул в этот проход. За ним – остальные. Опоница шел последним, по воинской привычке прикрывать своих при отступлении. Увидев угрожающее движение в стене татар, он крутанулся назад, увернувшись от удара кистеня, перехватил руку с ним, попытался содрать петлю, удерживающую свинцовый шарик на кисти. Удар сзади в голову погрузил его во мрак.

Очнулся Опоница от холода выплеснутой на него воды. Привстал, отерев глаза от крови, огляделся. Он лежал на припорошенной снегом земле неподалеку от юрты Батыя. Вокруг толпились нукеры хана. Опоница попробовал подняться на ноги. Не получилось: ноги подгибались, голова кружилась и страшно болела. Он опустился на колени, тряхнул головой и едва сдержал стон – в череп будто ударили молотом. Татары расступились. Опоница поднял голову и увидел, что к нему подходит сам Батый в сопровождении десятка своих приближенных. Остановившись шагах в трех, он оглядел Рязанца, поцокал языком и что-то сказал. У него из-за спины выступил толмач.

- Великий Джихангир сожалеет о неразумности твоего господина, - перевел он. – За дерзость он наказан, но хан не хочет, чтобы тело его было сожрано шакалами и поручает тебе отвезти его к отцу в Рязань. Сможешь ли?

Одуревший от боли и всего случившегося, Опоница только кивнул. Батый снова что-то сказал.

- Великий хан говорит, мол, доберешься: на опушке большого леса, который вы называете Черным, стоит Рязанский отряд, - перевел толмач. - До утра как раз доедешь. Бери коня, забирай своего господина и езжай. А еще, говорит Джихангир, передай пожелание здоровья Великому князю Рязанскому, и еще мудрости, которой не хватило его сыну.

Батый, словно понявший последние слова толмача, кивнул и хищно усмехнулся. К Опонице подвели двух коней. Второй, через которого было перекинуто замотанное в корзно тело Федора, был привязан к седлу первого. Русичу помогли взобраться в седло. Потом подъехало несколько верховых татар. Один из них взял коня Опоницы за повод и все, не спеша, двинулись наполночь. С высоты коня Опоница увидел распростертые тела Осалука и Федоровых ближников, ободранных до исподнего. Когда добрались до края стана, сопровождающие его татары, свернули к не глубокой балке, остановились на краю. Внизу на дне ее, уже слегка припорошенные снегом, лежали раздетые догола трупы. Около полусотни. Превозмогая боль, Опоница вытянул шею, присмотрелся и узнал в трупах, что лежали поближе, гридней княжича. Похоже, убиты были они еще утром. Значит, уже тогда, еще до приглашения Федора в юрту Батыя, участь Рязанцев была решена. И все слова о дружбе и союзе были ложью. А требование жены княжича на ложе прозвучало для того, чтобы вывести из себя горячего Федора и оправдать его убийство.

Проводив пестуна за пределы стана, сопровождающие Опоницу татары, развернули коней и отправились восвояси, предоставив ему добираться дальше самому. Ехал, не останавливаясь всю ночь. Наутро встретился с Рязанским дозором. Вот такую грустную историю поведал княжичев пестун.

- Неужто прослышал Батый, что не хочет мириться с ним князь Юрий? – горестно качая головой, спросил Олег.

- Не должно, - отозвался Ратьша. – Если только есть у него в Рязани послухи, которые ему вести передают. Но то, вряд ли. Как им сноситься? Все пути нашими воями переняты. Сам Батый не хочет мириться. Потому и убил Федора, чтобы никаких путей к миру не осталось. Но я другого боюсь.

Олег с Опоницей вопросительно воззрились на него.

- Боюсь того, - пояснил Ратислав, - что Великий князь, потеряв голову от горя, выведет войско за черту засечную, чтобы на стан татарский с местью обрушиться. А в открытом поле нам против них не выстоять. Мыслю, может, и убийство совершено было для того, чтобы князь в поле вышел. Ко всему еще и помощи из Владимира не дождавшись. Коли так, хитро придумал хан.

- И что теперь делать, - задал вопрос Олег. – Ведь и вправду не удержится князь – выйдет в поле.

- А что тут сделаешь, - пожал плечами Ратислав. – Отговаривать его, мыслю, бесполезно, хоть попробовать и можно. А так – долг свой исполнять. Врага бить. Для того мы князья да бояре и предназначены. Из-за засек отбиваться, конечно, было б способнее, да ведь все равно пробьются татары. Или обойдут дальним местом, где воев мало, или совсем нет. Да хоть по устью Прони, как лед встанет. Так что все равно в поле бой давать придется, не по градам же разбегаться.

Через лес шли всю ночь без привала, погоняя коней, и утром добрались до лагеря Рязанцев. Прослышав, что везут мертвого княжича, все воины, бывшие здесь, сбежались к дороге, образовав вдоль нее живой коридор, поснимав шапки, крестясь и шепча молитвы. Здесь сделали привал. Пообедали. После обеда дальше двинулись сотней. Вперед Ратьша выслал гонца, предупредить князя Юрия о случившемся, пусть город готовится встретить в последний раз наследника Рязанского стола.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Рейтинг: +1 Голосов: 1 528 просмотров
Нравится
Комментарии (9)
DaraFromChaos # 27 мая 2015 в 19:52 +1
автор, дорогой!
такие большие вещи лучше выкладывать по главам, а не целиком простыней (тяжко читать)
fon gross # 27 мая 2015 в 20:14 +1
Виноват. А на самиздате наоборот ругаются, когда выкладываешь мелкими порциями.
DaraFromChaos # 27 мая 2015 в 22:53 +1
у нас строгих правил нет :)))
но как-то исторически сложилось, что большие объемы выкладывают по главам
fon gross # 28 мая 2015 в 08:08 +2
Понятно...
Григорий Родственников # 28 мая 2015 в 11:52 +1
Знатно написано. Чувствуется, что автор серьёзно относится к истории. Прямо ощутил дух Древней Руси.
Все читать не стал, ибо не могу такие объемы с монитора читать - глаза болят. Вот если бы было закончено - я бы эту красоту в электронную книжку закачал и насладился бы сполна, а так, только себя расстраивать. Так что жду завершенного романа. А написано очень здорово.
fon gross # 28 мая 2015 в 13:33 +1
Спасибо, что заглянули.
Григорий Родственников # 28 мая 2015 в 14:06 +1
Заглянул и прочитал изрядный кусок романа. Мне очень понравилось.
fon gross # 29 мая 2015 в 08:09 +1
Еще раз спасибо. Начал писать продолжение. Правда, эта вещь пишется медленно: стилизация языка под древность штука не быстрая и постоянно в источники приходится заглядывать.
Григорий Родственников # 31 мая 2015 в 22:17 0
Да, исторические произведения это всегда очень сложное дело.
Добавить комментарий RSS-лента RSS-лента комментариев