В давние времена жил дровосек Фу. Жена его давно умерла, и он один растил сыновей, а было их у него трое – Ни Первый, Ну Второй и На Третий. Тяжко приходилось дровосеку: утром сварил кашу, детишек накормил и ушел на целый день в лес – деревья рубить, хворост собирать. Но старый Фу не жаловался, лишь молился Будде, чтобы сыновья его выросли разумными да добрыми.
Только, видать, много грехов накопилось у Фу в прошлых жизнях: Ни Первый и Ну Второй только и знали, что бегать в деревню да задирать соседских мальчишек. Лишь На Третий и отцу помогал, и в доме прибирался, а ночами, набрав светлячков, при их свете изучал труды великих мудрецов.
Так шел год за годом: деревья сменяли листву, зимой выпадал снег, весной с гор текли звонкие ручьи, летом расцветали цветы, а над ними порхали разноцветные бабочки.
Сгорбилась спина старого Фу, побелели его волосы, не стало сил в руках и ногах. Однажды темным ненастным вечером призвал он сыновей к своему ложу и сказал:
- Недолго мне осталось пребывать в этом мире. Скоро я покину вас. Прошу, дети мои, живите дружно и мирно, рубите деревья, собирайте хворост, трудитесь ежедневно. А мы с вашей матушкой будем глядеть на вас из цветов лотоса, радоваться и возносить благодарственный молитвы Всемилостивому.
Сказал так и умер.
Поплакали сыновья, схоронили отца на опушке леса, подле госпожи Фу. Могилу вырыли глубокую, сверху каменную горку воздвигли, чтобы не потревожили прах отца ни звери лесные, ни люди лихие, ни нечисть с далеких гор.
Вернулись братья с похорон, выпили по чашке-другой вина, да и стали думать, как жить дальше. На Третий хотел лишь остаться в родном доме: работать в огороде, рубить дрова в лесу и творить молитвы и обряды над могилой батюшки и матушки, но Ни Первый и Ну Второй и слушать не стали.
- Ты младший, без нашего спроса и слова молвить не смеешь! – так сказали они. – Надо продать эту жалкую лачугу, а на вырученные деньги – да и прибавить к ним те несколько брусков серебра, что отец скопил, - отправиться в город. Уж там-то, да при деньгах, мы и торговать станем, и невест, прекрасных собой и с приданым, найдем. Глядишь, и в чиновники выйдем.
- Да как же вы экзамен сдавать будете, когда ни одного иероглифа прочесть не в силах? – подивился На Третий, но братья только рассмеялись и руками на младшего замахали.
А как было их двое против одного, да и не хотел На Третий грех на душу брать – супротив старших идти, - то и вышло, как они задумали.
Продали дом, овощи с огорода и фруктовые деревья крестьянам из ближайшей деревни, накупили красивых нарядов, да и отправились в город. На Третьему только и оставили, что старый сарай, отцовский топор да пару треснувших мисок. Да еще перед самым уходом Ну Второй пожалел бесталанного и глупого брата: сунул тайком от старшего пару связок монет, и только.
В городе дела у Ни Первого и Ну Второго поначалу пошли хорошо. На отцовские деньги купили братья дом с соломенной крышей, потом – по совету соседа-трактирщика – бойцового петуха, и стали на нем зарабатывать. Уж и на дом крышей из веток накопили, и невест себе присмотрели – приглядных да из достойных семей, (да и девиц-певичек и музыкантш вниманием не обделяли), как однажды приехал на петушиные бои великий гун со своим петухом, а тот-то возьми и проиграй бой. Рассердился гун, повелел отнять у Ни Первого и Ну Второго петуха-победителя, а самим братьям всыпать двадцать ударов по пяткам, выгнать из города, запретить возвращаться под страхом позорной смерти, а все добро и дом в казну отписать.
Бредут Ни Первый и Ну Второй по дороге, стонут да жалуются друг другу, как не повезло им в городе; по невестам да подружкам-музыкантшам плачут, дом под крышей из веток вспоминают, синяки от дубинок стражников потирают. Смотрят, возле дороги девица сидит, израненные ноги растирает. Молодая, лет четырнадцати, а уж красавица – куда там Си Ши и Ян Гуйфей!
Остановились братья, стали девушку расспрашивать, кто она да откуда.
- Сирота я, добрые господа. В прислужницах жила у старого хоу. Пожелал он меня в наложницы взять – да и то сказать, заступиться за меня некому, одна я на всем белом свете. Я бы и не спорила, хоть он мне и противен. Да только супруга у него ревнивая, изведет меня из зависти к моей молодости да приглядности. А уж если дитя родится – совсем не жить, ни мне, ни ему. Вот я и сбежала, куда глаза глядят. Лучше уж в диком лесу на корм зверям пойти, чем быть отравленной или до смерти забитой.
Братья пожалели девушку и, хотя раны их еще болели, да и сами Ни Первый и Ну Второй еле шли, сговорились нести бедняжку по очереди. Она постыдилась было, хотела сама идти, да не проковыляла и ста шагов, как на землю упала.
Идут Ни Первый и Ну Второй к лесу, девушку несут, еще и спорят промеж собой, кому красавица в жены достанется, - а солнце все ниже садится, ночь спускается, темнота окутывает и дорогу, и колючие кусты по сторонам.
Страшно стало братьям, да куда деваться. Вспомнили занятия На Третьего, на которыми в детстве смеялись, подивились смекалке брата, набрали светлячков, да при их свете и дальше побрели.
Вскоре добрались до опушки леса, поклонились могилам батюшки и матушки, покаялись в своем неразумии.
Смотрят, а чуть в стороне дом стоит – надежный, под каменной крышей, ворота крепкие на запоре.
- Неужто это дом брата нашего, На Третьего? – удивились братья. – Да быть того не может. Наверное, брат уже с голоду умер из-за нашего легкомыслия, а здесь кто другой живет.
Тут в лесу ветки затрещали, словно идет кто-то огромный. Закачались могучие деревья, зашумел ветер в листве. Ни Первого и Ну Второго охватил такой страх, что, не помня себя, бросились они к дому и принялись стучать в ворота.
Долго стучали, а тьма все ближе, а треск да шорохи все громче.
Наконец, залаяли собаки, открылись ворота. Смотрят Ни Первый и Ну Второй, - стоит во дворе их брат, На Третий. Собой пригляден, одет в наряд гунского лесничего, в руках копье. А чуть поодаль трое слуг с луками и стрелами – для защиты от лихих людей.
Увидел На Третий братьев, обрадовался, поклонился, как младшему положено, потом обнял крепко и в дом пригласил.
А на девушку только глянул мельком и головой покачал:
- Нет ей ходу сюда. Не пущу.
- Да что ты, милый брат, как можно. Это несчастная сирота, что от старого хоу да его злой жены сбежала.
- Братья, что вы говорите! Второй год уже пошел, как почтенный хоу вдовцом остался. Да и поместье его в пятидесяти ли от нашего леса. Как бы бедная девица на ножках, что подобны лепесткам лотоса, такой путь осилила? Не девушка это, а страшный оборотень хуапигуй!
Ни Первый и Ну Второй заспорили было, но тут На Третий сложил из пальцев могущественную мудру и прочитал заклинание, повелевающее демонам принять истинное обличье.
Смотрят старшие братья, а девица кожу человеческую с себя скинула и обернулась огромным страшным зверем: по серой шерсти искры сверкают, из огромной пасти алый язык высовывается, длинные клыки скалятся, лапы с острыми когтями к человеческому мясу тянутся.
Втолкнул тут На Третий братьев за ворота, слугам велел близко не подходить, а сам до утра колдовство творил: связал хуапигуя волшебными словами, как веревками, на землю бросил и шевелиться не дозволял. С первым же лучом солнца завизжал оборотень жалобно, принялся извиваться и корчиться, да весь огнем и сгорел, лишь горстка пепла осталась.
Вызвал На Третий восточный ветер и повелел ему развеять пепел хуапигуя над высокими горами и глубоким морем.
А братьям выдал по топору и отправил с другими дровосеками деревья рубить. А если лениться станут, да дневной урок не выполнят, не будет им ни ужина, ни чашки вина, ни мягкой перины. Повздыхали Ни Первый и Ну Второй, да куда деваться. И то сказать: лучше живым дровосеком быть, чем мертвечиной оборотню в пищу.
Похожие статьи:
Рассказы → День, когда Вселенная схлопнулась [Рифмованная и нерифмованная версии]
Рассказы → Успешное строительство и вопрос перенаселения
Рассказы → Красная Королева
Рассказы → Бритва Оккама (из ненаписанной схолии)
Рассказы → Легенда о единороге
С удовольствием присочинил бы к этому сюжету что-нибудь от себя лично, но, к сожалению, не силён я в японо-корейской мифологии. Любое присочинение с моей стороны будет здесь пахнуть фальшью. 
Поэтому ограничусь дежурной констатацией событий; от себя лишь хочу добавить, что ничего предосудительного в профессии дровосека нет. Вот я, например, всю жизнь свою работаю дровосеком - /в переносном смысле, разумеется/ - и ничего. 
