Ночью Мина спала неспокойно. Поиски и открытия прошедшего вечера ли, смутное ли состояние души, размышления о тайне, которую она еще не успела разгадать, были тому причиной, но девушке, пребывавшей на самой границе мира грез и реального мира, чудились странные звуки: то ли ветка царапала по стеклу, то ли некто невидимый в темноте пытался открыть окно, - под чьими-то ногами поскрипывали половицы, сама собой щелкала и поворачивалась ручка незапертой двери, кто-то вздыхал и стонал возле самой постели, касаясь лица Мины легкой, почти невесомой мохнатой лапкой.
Неудивительно, что к завтраку девушка спустилась столь же уставшей, как накануне вечером. От добрейшей мисс Гейтис не укрылись покрасневшие глаза и бледность любимой воспитанницы, потому гувернантка принялась расспрашивать Мину, как та провела ночь.
Не желая без нужды огорчать мисс Гейтис, Мина отговорилась печалью, навеянной старым домом и воспоминаниями о папе с мамой.
К утру распогодилось, день выдался теплый, и гувернантка принялась настойчиво уговаривать девушку после завтрака прогуляться в саду. Мина согласилась тем охотнее, что и сама думала посидеть на любимой скамье и почитать дневники родителей. По некотором размышлении она решила, что книгу, даже если в ней и кроется разгадка тайны, пока следует отложить и предоставить слово тем, кто своими глазами наблюдал происходящее в поместье Хэллоуэй, чем бы оно ни было.
С понятным волнением уселась Мина на берегу озера и какое-то время смотрела на темные воды, морщинистые под ветром, словно лицо любимого человека, которого ты не видел долгое время, лишь теперь – при случайной встрече – заметив, что годы не пощадили милых черт, и задумавшись, а не также ли изменилось твое лицо, привычно отражаемое по утрам зеркалом.
Наконец, успокоившись и собравшись с мыслями, Мина открыла оба дневника, решив читать их по очереди, сличая время и содержание. Перелистнув несколько страниц, мисс Страуб удостоверилась, что папа и мама делали записи по одним и тем же дням, вероятнее всего, по вечерам, перед отходом ко сну.
Наверняка они заранее договорились об этом, как и о том, чтобы вести дневники по отдельности, не оглядываясь друг на друга и не обмениваясь мыслями, чтобы, в случае непредвиденного несчастья (но какого же?) сохранить для других (но кого же?) как можно больше полезных сведений.
Подумав так, Мина вернулась к первым страницам. Следующие записи были сделаны 26 августа 18** года и равно дышали надеждой и некоторым облегчением, вызванным приездом доктора Джейкоба Малькольма, известного разоблачениями спиритуалистов и медиумов, а также тем, что, даже раскрывая секреты трясущихся столов, загадочных стуков и движений планшетки, доктор Малькольм никогда не позволял себе оскорблений и насмешек над разоблаченными, полагая их и без того уже достаточно униженными самим фактом раскрытого мошенничества.
К большому сожалению Мины, о состоявшейся между отцом, матерью и доктором Малькольмом беседе в дневниках ничего не было, лишь краткое замечание мистера Страуба: «Доктор находит положение дел достаточно серьезным, чтобы остаться у нас столь долго, сколько того потребует расследование».
Мина отложила дневники и снова задумалась. Расследование? Но какое? Доктор Малькольм занимался изучением парапсихологических явлений. Невозможно предположить, что мистер и миссис Страуб или кто-то из их друзей – частых гостей в поместье – интересовались столоверчением и общением с духами усопших. Надо полагать, в Хэллоуэе случилось – и не однажды случилось – нечто такое, что нельзя было объяснить научными резонами; для того отец и вызвал из столицы доктора Малькольма. И это нечто было столь пугающим и необъяснимым, что родители поспешили отправить дочь прочь из дома. Но почему сама Мина ничего не заметила? Что и где в доме от нее могли скрыть?
Мина закрыла глаза, в мыслях прошлась по дому – такому привычному, родному, уютному, хорошо знакомому. Нет, никаких потайных комнат, лестниц, упрятанных в стенах, слуховых окон и прочих изысков, встречающихся лишь в готических романах, в поместье не было, как не было рядом зловещих одиноких могил и жутковатых развалин древних святилищ, оскверненных храмов и проклятых замков.
Так ни до чего не додумавшись, Мина обратилась к дневникам. Судя по отрывочных замечаниям папы и мамы, доктор Малькольм, обойдя дом и побеседовав с прислугой – всё люди, долгие годы служившие в семействе, пользующиеся полным доверием хозяев и не склонные к непристойным шуткам и неумным розыгрышам, - выписал из столицы аппаратуру для исследований, смысла которых девушка так и не смогла понять.
После того, как доктор Малькольм, разместивший свою аппаратуру - по ему одному ведомым резонам - в гостиной, гардеробной миссис Страуб и даже в некоторых помещениях в крыле прислуги, занялся научными изысканиями, записи в дневнике стали еще короче и загадочнее.
«В гостиной – ничего».
«Кухня и комнаты слуг – ничего. Некоторые сомнения у доктора Малькольма вызвала старая кладовка, где прислуга хранит свои сундуки, но и там после долгих и внимательных исследований ничего не обнаружилось».
«Гардеробная милой Сары – ничего».
Далее мистер Страуб педантично перечислял все комнаты дома, а также охотничьего домика, конюшни и прочих служб. И после каждого помещения стояло краткое «ничего».
Одна из записей была длиннее, но, к несчастью, ничего не проясняла.
«Бедный доктор провел на чердаке несколько часов и спустился к обеду весь в паутине и пыли. Он так привержен своей науке, так старается нам помочь, что даже Сара, столь требовательная к этикету, простила ему опоздание к обеду и паучка в волосах. Мисс Гейтис, узнав, что на чердаке нашлось лишь гнездо летучих мышей, выразила свой испуг чрезмерно громко и в не свойственной этой сдержанной и благовоспитанной даме манере. Впрочем, я полагаю, истинной причиной ее экзальтации – весьма кратковременной, смутившей саму мисс Гейтис более, чем нас всех, - послужило падение паучка из кудрявой и пышной шевелюры доктора на белоснежную скатерть.
После все очень смеялись и шутили, что, пожалуй, самым напуганным в нашей компании был паучок, лишившийся привычного места обитания и уютной полутьмы.
Спасибо ему за отдохновение от наших тревог и волнений.
Мы с доктором видим, как напуганы дамы, однако они держатся с достоинством и редкой для представительниц слабого пола отвагой, и, невзирая на наши уговоры, отказываются покинуть Хэллоуэй».
Миссис Страуб была откровеннее и писала о происходящем детальнее, передавая не подробности изысканий доктора Малькольма, в которых, весьма вероятно, она ничего не понимала, - но царившее в доме настроение:
«Доктор так добр, так внимателен к нам с мисс Гейтис: старается успокоить, шутит, по вечерам развлекает нас игрой в шарады и в фанты, но я замечаю, как тень неудовольствия и беспокойства ложится на его чело. Он не находит то, что надеялся отыскать, да, похоже, с каждым днем все меньше сам понимает, что именно необходимо обнаружить. Кажется, его огорчает не только бесплодность поисков, но и то, что вся его наука, призванная разоблачать мошенников, в данном случае оказалась ни к чему не пригодной.
Как и дорогой Кристиан, он не оставляет попыток уговорить нас уехать хотя бы в деревню к почтенному Метьюзу и его добрейшей супруге, раз уж мы категорически отказались ехать в Лондон, где миссис Малькольм готова принять нас на неопределенно-долгий срок, пока не будет раскрыта эта ужасная тайна. Она прислала очень милое письмо, уговаривая нас уехать, дабы мужчины, не опасаясь за нас, могли полностью посвятить себя делу. К тому же, нам – женщинам – будет спокойнее вместе, ведь мы сможем говорить о тех, кого любим, ждать вестей от них и надеяться на благополучный исход.
Бедная миссис Малькольм сама не верит в то, что пишет. В каждой строке ее письма сквозит искреннее беспокойство за мужа. Она наверняка присоединилась бы к нам, если бы не строжайший запрет доктора, уже понявшего, с какой трудной и опасной загадкой он столкнулся.
Увы, он, возможно, и понимает, но не я. Похоже, даже Кристиану доктор Малькольм не рассказывает всего, что удалось обнаружить.
Вчера он спустился с чердака в сильном возбуждении. Он что-то нашел, возможно, не разгадку тайны, но хотя бы тропу, ведущую к разгадке. Я совершенно убеждена в этом, в противном случае он не прошел бы прямиком в столовую, не умывшись и не переодевшись к обеду, и не заперся бы сразу после обеда с Кристианом в кабинете. Хотя их вечерние совещания уже стали привычными, но вчера мужчины не присоединились к нам в гостиной до самого времени отхода ко сну, и даже не вышли пожелать доброй ночи, а сегодня с самого утра уговаривали нас уехать – настойчивее, чем прежде.
Не знаю, что происходит в нашем добром Хэллоуэе, но помоги нам всем Господь. Какое счастье, что милая Мина не здесь и в безопасности».
Мина подняла голову от страниц дневника. Наконец что-то определенное. Тайна или, как сказала мама, тропа, ведущая к разгадке, находится на чердаке. Туда-то она и отправится, сейчас же.
Девушка порывисто вскочила, дневник соскользнул с ее колен и, влекомый внезапно задувшим ветром, полетел к озеру. Мина бросилась следом, но опоздала. Книжка синей кожи с золотым тиснением упала в воду и почти сразу же пошла ко дну.
Мина вернулась к скамье и, схватив дневник отца, крепко прижала его к груди, чтобы уберечь от той же несчастливой участи. Ветер, трепавший волосы девушки и ее шаль, словно живое существо, с силою рванул книжку из рук, но Мина держала изо всех сил.
Тогда ветер стих – так же внезапно, как и начался. Поверхность озера, только что покрытая белыми барашками волн, разгладилась и снова напоминала черное зеркало, на котором кое-где вспыхивали алые и золотые искорки осенних листьев.
«Уезжай скорее», - прошелестело в ветвях вязов.
Мина оглянулась.
По дорожке, ведущей от дома к озеру, шел высокий крепкий мужчина средних лет. Его пышные вьющиеся волосы достигали почти до плеч, а аккуратно подстриженная каштановая бородка подчеркивала волевой рисунок скул.
Узнав по описанию в дневниках доктора Малькольма, девушка обрадованно поспешила к нему, но мужчина, казалось, не замечал ни мисс Страуб, ни мира вокруг. Взгляд его был направлен прямо перед собой, в глазах застыл ужас.
Мина, удивленная не столько тем, что доктор оказался на тропе так внезапно (когда он приехал из Лондона? Откуда узнал, что она здесь?), сколько невидящим, странным взглядом, устремленным на нечто невидимое, не принадлежащее миру живых, - протянула руку, чтобы удержать идущего.
Рука прошла сквозь плотную ткань сюртука, не коснулась тела.
Снова задул ветер. Мина вздрогнула. На тропе ни впереди, ни позади девушки никого не было.
Похожие статьи:
Рассказы → Бритва Оккама (из ненаписанной схолии)
Рассказы → День, когда Вселенная схлопнулась [Рифмованная и нерифмованная версии]
Рассказы → Успешное строительство и вопрос перенаселения
Рассказы → Красная Королева
Рассказы → Легенда о единороге
