1W

Демиург местного значения. Часть 1, глава 3

в выпуске 2015/11/12
10 июня 2015 - fon gross
article4868.jpg

Глава 3.

 

Приехали и наши подруги и мы тридцать первого, причем, мы явились уже затемно – проблемы с транспортом. На следующий день первой парой  была лекция. Я добрался до нашей «альма матер» неожиданно быстро и уселся на любимом нашем месте, на самом верху амфитеатра минут  за десять до начала занятий. Андрей появился и уселся рядом минут через пять. Близилось начало лекции, а наших подруг пока не было видно. Накануне поздно вечером я созванивался  с Иринкой и потому не беспокоился – добрались до дома они нормально. Девчонки появились за минуту до прихода преподавателя. Появились, правда,  они не вдвоем, а втроем. Вначале я не понял, что симпатичный веселый парень - с ними, думал какой-нибудь новенький с нашего потока. Однако, потому что тот шел за девчонками, как приклеенный, при этом о чем-то оживленно болтая с Иринкой, как можно болтать только с хорошо знакомой, я сообразил, что парень не сам по себе парень. Эта троица отправилась к нам наверх, однако, уселись они не рядом, как обычно, а на ряд впереди, непосредственно перед нами. Девчонки поздоровались, несколько скованно и продолжили треп с этим пришлым парнем. Головы сокурсников синхронно повернулись к нам, демонстрируя самый широкий диапазон чувств – от неприкрытого злорадства (это девчонки), до  вполне искреннего сочувствия (в основном пацаны). Хотя, по большей части народ демонстрировал обычное любопытство. Сидеть под этими взглядами было весьма неприятно, во всяком случае, мне. Андрюхе, похоже, так же было не очень уютно, хотя сразу было видно, что клеит мой внезапный соперник именно Ирку. А, самое главное - она совсем не против этого. Во всяком случае, мне так казалось.

С трудом отсидев первый час лекции, я собрал вещи и вторую ее половину провел в буфете, заливая свою нежданную печаль апельсиновым соком: ничего крепче здесь не водилось. Следующей парой были какие-то лабы, и наш курс разделился по группам. С девчонками мы, к счастью, учились в разных группах – видеть Ирку не хотелось категорически. В лабораторию я вошел перед самым приходом преподавателя, чтобы избежать расспросов однокашников и сел рядом с Андрюхой. Тот, видимо, уже успел порасспросить Валентину, и порывался мне что-то сказать. Я довольно резко оборвал его и он, обидевшись, замолчал.

После лабов был большой обеденный перерыв. Я, нарочно не спеша, собирал свои вещи, дожидаясь, чтобы все разошлись. Андрей опять попытался со мной заговорить.

- Андрюх, не сейчас, - помнится, ответил я. – Иди обедать.

Мой друг, пожав плечами, вышел из лаборатории. Я тоже двинулся к выходу и здесь в дверях, нос к носу столкнулся с Иркой.

- Привет, Витя, - каким-то несвойственным для нее, я бы сказал жалобным голосом, сказала она.

- Виделись уже, - довольно грубо ответствовал я и попытался обойти девчонку.

- Подожди, - схватила она меня за рукав, - дай хоть объяснить.

Видеть ее, а тем более говорить с ней я не мог. В душе бурлила ядовитая смесь из обиды и ярости.

- Меня в деканат вызывают. Срочно, - соврал я и, вырвав рукав из ее побелевших от напряжения пальцев, почти побежал вниз по лестнице.

И вот, наступили черные дни. С Иринкой я старался не пересекаться, а при неизбежных встречах в академии старался не смотреть в ее сторону. Еще в тот злополучный день я дал себе зарок, что ни за что не прощу бывшей подруге такую подлость, и ни о каком продолжении отношений не может быть и речи. Хватит. Уступал ей во всем, уступал и доуступался. Правильно Андрюха называл меня подкаблучником. Надо показать характер. Вот такие настроения у меня преобладали. Валентина с Андрюхой пытались нас помирить, но я давал понять, что об этом не может быть и речи. Да и Ирка после той единственной попытки больше не делала никаких шагов к примирению. Ее лицо при моем появлении становилось пугающе чужим.

Еще на второй день после всего этого Валентина поведала мне подоплеку последних событий. Познакомились они с Эдиком, так звали того пижона, который приперся на лекцию, в том самом лагере на Селигере. Эдик запал на Ирку с первого дня и не давал ей прохода все две недели пребывания там девчонок. По некоторым оговоркам Валентины я понял, что бывшая моя подруга не поощряла этих ухаживаний, но и не была особо против. Хотя, отбрить назойливых парней при желании могла в один момент, с ее-то острым, если не сказать ядовитым язычком. Но ничего серьезного между ними не случилось. В это я поверил, потому что сорок пять минут лекции эти голубки щебетали в метре от меня. Я, конечно, не великий психолог, но парень и девчонка, между которыми что-то было, ведут себя    иначе. В общем, смена закончилась. Все разъехались. А утром перед лекцией этот самый Эдик встретил девчонок перед входом в Медакадемию. Вот такое вот безумство – сам, будучи из Питера рванул за понравившейся девушкой в нашу провинцию. Почти за тысячу километров.

- Ну и что нам оставалось делать? – вопрошала Валентина. – До лекции пять минут, а тут такой сюрприз. Пришлось взять его с собой.

- Плохое решение, - отвечал я. – Лучше бы, вообще, не появлялись. Пошли бы куда-нибудь. Лучше на вокзал – проводить незваного гостя. А так, ко всему прочему, она еще и унизила меня публично.

- Да чем унизила-то? – начинала злиться Иркина подруга. – Ну, пришла девчонка со знакомым на лекцию. Может это вообще ее родственник?

- Ага! Родственник! – с горьким сарказмом восклицал я. – Ищите на нашем курсе дураков за пять сольдо. Все всё прекрасно поняли.

- Кстати, он уехал в тот же день. Ирка его отшила.

- Еще бы он ночевать остался! И что же ей мешало отшить его раньше. На Селигере, например.

- Да ну тебя! Как со стенкой разговариваю, - окончательно разозлилась Валентина, повернулась и ушла.

Так прошло что-то около недели. Обида и злость за это время малость улеглись, а тяга к Ирке, именуемая в романах любовью, никуда не делась. По-моему даже усилилась. Однако оставалась еще гордость. Страшная, я вам скажу, штука. Прямо как в старой-престарой когда-то слышанной песне: «Жаль, что гордость иногда может быть сильней любви». Как-то так – один в один мой случай. Еще через неделю я простил свою ветреную подругу окончательно, но проклятая гордость оставалась, и первым шаг к примирению я был сделать не готов. Да и Ирка продолжала держать себя со мной отчужденно, не делая больше никаких попыток оправдаться, или хотя бы поощрить меня к примирению. Ну, что ж раз так…. Сколько можно! И так прибегал всегда мириться первым. Не подойду! Как хочет!

Потом, еще дня через три был разговор с Андрюхой. Разговор с далеко идущими последствиями. Такими последствиями, которые, как выяснилось, радикально меняют жизнь. Хотя тогда, как мне казалось, не было сказано ничего особенного. Да и разговором-то это можно было назвать весьма условно. Строго говоря, была сказана пара фраз. Одну произнес Андрей, другую я. Состоялся обмен этими фразами во время трепа между мной и моим другом в нашем любимом баре, расположенном в подвале древней башни нашего кремля. Я целенаправленно надирался, так как совсем недавно обнаружил, что алкоголь, оказывается, способен облегчить боль в груди, поселившуюся там с недавнего времени. Андрюха пытался меня отвлечь от грустных мыслей и строил вслух планы по покупке оборудования для погружений. Я слушал невнимательно, точнее, пропускал все им сказанное мимо ушей – голова была занята другим. Андрей вдруг резко замолчал, как-то странно глянул на меня и спросил совсем не в тему:

- Так что ты решил с Иркой?

В голове у меня гулял хмель, всколыхнувший обиду и породивший вспышку злости. И я родил фразу, о которой в дальнейшем стоило пожалеть.

- Видеть ее не хочу! – выдал я.

Андрей все так же странно посмотрел на меня и протянул:

- Ну-ну…

Как-то эта реплика мне еще тогда не понравилось. Пить дальше расхотелось. Общаться с Анюшиным то же. Я попрощался и двинул домой.

Прошло еще дней десять. Ситуация в наших с Иркой отношениях не менялась. Вернее, мне так казалось. В тот день ко мне на перемене подошел Вовка Воронин. Подошел с явным желанием поделиться какой-то новостью. Я его недолюбливал: скользкий был тип, да еще любитель собирать слухи и еще больший любитель их распускать. Я сидел в аудитории в ожидании  лекции. До ее начала оставалось еще минут десять, и народу пока было немного. Разговору никто не мешал.

- Вы что с Ириной окончательно расстались? – подсаживаясь ко мне, нарочито небрежно поинтересовался Вовка.

- А тебе какое дело? – с полоборота завелся я, поворачиваясь всем корпусом к незваному собеседнику.

- Да нет, я ничего, - зачастил Воронин, - просто видел вчера ее с Андреем в кино. Мило так беседовали, за руки держались.

Сердце у меня ухнуло куда-то в живот. Вовке я поверил сразу, памятуя ту беседу с Андрюхой в баре. Неспроста он тогда затеял этот разговор. Вот тебе и друг! А Ирка-то,  какова!

- Уйди, а? – выдохнул я.

Видимо Воронин прочитал в моем взгляде что-то, что заставило его мгновенно испариться.

Тем не менее, для внесения полной ясности в тот же вечер я сел в засаду в скверике у Иркиного подъезда, выяснив предварительно, что ее нет дома. Ждал долго, почти до одиннадцати вечера. Уже в темноте опознал в очередной приближающейся парочке своих бывших подругу и друга. Они оживленно о чем-то беседовали, при этом Андрей приобнимал Ирку за плечи. К этому времени во мне уже было граммов триста коньяку: предвидя долгое ожидание и промозглую погоду, я захватил с собой походную отцовскую фляжку с этим божественным напитком. Продравшись сквозь заросли акации, я преградил дорогу этой сладкой парочке и воскликнул, изображая восторг:

- Какая встреча! Долго же вы гуляете! Устал ждать, ей Богу.

Андрюха откровенно растерялся. Ирка тоже поначалу смутилась, но почти сразу взяла себя в руки и перешла в наступление.

- Ты что, опустился до слежки. Не ожидала… - в голосе ее сквозило презрение.

Эти ее интонации подняли еще выше градус злости, кипевшей у меня в груди, и так уже подогретой коньяком. Злость искала выхода. Мозги, правда, еще чуть-чуть работали и, чтобы не ударить неверную подругу, я развернулся к Андрею.

- Ну, а ты что молчишь, друг ты мой единственный? Где моя любимая? – почему-то цитата из этой известной песни всплыла в памяти. Очень, как мне показалось, к месту.

- Ты сам от нее отказался, - Анюшин уже оправился от растерянности. Щеки его побледнели, губы сжались в нитку. С таким лицом он обычно бросался в драку.

- Ну, во-первых, не отказался, а во-вторых,…  Постой, ты что, ей об этом сказал?

У Андрея дернулась щека. До этого момента я думал, что еще гаже на душе у меня быть не может. Оказывается, может. Там возник растущий ледяной ком, стремительно заполняющий пространство внутри меня. Я почувствовал, что еще пара секунд, и он дорастет до сердца. И сердце встанет. Ну, уж нет! Чтобы растопить этот ком я пробудил в себе уже не злость – ярость. Лед ушел, ярость осталось,  и снова искала выхода.  Я снова повернулся к Ирке.

- Он тебе об этом сказал?

Бывшая подруга опустила глаза и закусила нижнюю губу. Была у нее такая привычка в пиковых ситуациях.

- Сказа-а-ал, - протянул я. И опять повернулся к Анюшину. – Тебе напомнить, как  это называется? Молчишь? Так вот, во все времена это называлось подлостью. А в отношении своего друга – подлостью в двойне.

Красиво сказал. Как по писанному. Коньяк, что ли вдохновения прибавил, или книжек перечитал? Андрей побледнел еще больше, хотя, казалось больше уж некуда. В глазах его загорелись опасные, злые огоньки. Хорошо зная его, я понимал, что Анюшин еле сдерживает себя и добавил нарочито спокойно:

- Сука ты, Андрюха.

Бац! Бил мой бывший друг всегда молниеносно и если бы я этого не ждал, то словил бы челюстью хорошую плюху. Но я ждал удара и успел его блокировать, сразу переходя в контратаку. Чем бы все кончилось – не знаю. В спаррингах я побеждал чаще, но драка от спарринга отличается основательно. Да и пьян я был – реакция соответствующая. Но драка продолжалась буквально несколько секунд. При попытке провести очередную атаку я увидел вдруг перед собой не Анюшина, а разъяренное лицо Ирки. Я едва успел остановить кулак в нескольких сантиметрах от ее слегка вдернутого, изящного носика, еще недавно, вызывавшего у меня умиление мастерством Создателя. Так близко ее лицо я не видел со дня нашей ссоры. Нежные губы шевельнулись и исторгли фразу, смысл которой до меня не сразу дошел. А сказала она следующее:

- Прекрати сейчас же.

А потом добавила:

- И пошел вон, пьяная скотина.

Вот так. Вся злость из меня куда-то улетучилась и внутри опять начал расти ледяной ком. Я еще смог выдавить из себя что-то жалкое, навроде: мол, спасибо тебе, подруга, за все, и за это тоже. Развернулся и зашагал домой.

Следующие три дня по черному пил. Решил попробовать такое вот русское универсальное средство для забвения. Родители, до этого момента в ужасе наблюдавшие за моим пике, попытались вразумить гибнущего дитятю. Они, конечно же, были более или менее в курсе сложившейся ситуации – общались с родителями моих бывших друзей.  Мать устроила грандиозный скандал, переходящий, глядя на мое тупое, ничего не выражающее лицо, в форменную истерику. На этом этапе подключился отец. Кое-как успокоив маму, он попытался воззвать к моему разуму. Возможно, проповедь отца на меня подействовала, но подействовала как-то странно. В этот день я не пил, провалявшись на диване и пялясь в потолок. Вечером умылся, почистил зубы и лег спать. Родители, похоже, вздохнули с облегчением. Ох, рано они обрадовались. На следующее утро, при пробуждении случилось странное. В моем теле проснулся не я: проснулось мое альтер эго (так я назвал его впоследствии). Это альтер эго завладело моим телом и начало действовать. Я же наблюдал за всем этим, как бы со стороны и не мог вмешаться. Да и не хотел. Видимо, меня посетила какая-то форма помешательства. Шизофрения, что ли? Там, кажется, наблюдается раздвоение личности?

В общем, утром я встал, умылся, побрился, позавтракал и отправился в Медакадемию. Там двинул сразу в деканат и попросил отдать мне мои документы. Наш декан Зоя Федоровна попыталась меня лечить и, было, наотрез отказалась их отдавать, предлагая подумать и все взвесить. Я ответил на это резкой отповедью, переходящей в откровенное хамство, после чего документы практически полетели мне в лицо. Вместе с папкой, где они хранились. Женщиной наш декан была резкой, и хамства не терпела, на что я, собственно и делал ставку устраивая эту провокацию. Вот и славно! Даже с обходником бегать не пришлось.

Из деканата я двинул в военкомат и привел военкома в состояние тихого экстаза, заявив о своем желании послужить Родине в десантных войсках. Немного придя в себя, он быстренько отправил меня на медкомиссию, благо та в этот день работала - шел осенний призыв. Медкомиссию я прошел с блеском (а кто бы сомневался) и часа в четыре вышел из дверей военкомата с повесткой, предписывающей мне явиться завтра на сборный пункт с вещами (ну да, а чего тянуть - не дай Бог призывник передумает, и ищи его потом).

Вечером я «порадовал» родителей своим предстоящим новым статусом. Они даже не сразу поверили, думали, это юмор такой извращенный у меня прорезался в связи с душевной травмой. Однако, увидев представленные мною доказательства, пришли в ужас. Мама вначале ударилась в крик, потом, видя, что впечатления это на меня не производит, убежала в родительскую спальню, откуда еще долго доносились ее рыдания. Отец, после ухода со сцены матери и, наконец, осознав ситуацию, посмотрел на меня странным, дотоле мной, не виденным взглядом, и глухо произнес:

- Ну что ж, сын, это твоя жизнь и если ты хочешь слить ее в унитаз из-за первой же девчонки…

Потом развернулся и пошел успокаивать маму.

Меня эта сцена практически не тронула. Говорю же – во мне поселилась другая личность, которой и мамины слезы и слова отца были безразличны. Одно слово – шизофрения. Хотя, психиатра (или все же нервопатолога?) на медкомиссии я только что проходил и ничего, написал здоров. Странно…  А по поводу сентенции, выданной отцом,  я был не согласен по двум пунктам. Первое – Ирка девчонка все же не первая попавшаяся – таких поискать. И дело тут не в необъективности влюбленного идиота. Мое бесстрастное альтерэго поддерживало это мнение. Второе – разве почетный долг и обязанность гражданина, а именно, служба в Вооруженных Силах называется сливанием жизни в унитаз? А как же школа мужества и т.д.? Или это из другого советского периода истории, а сейчас страну должны защищать недотепы и неудачники? Если так, то такой стране остается только посочувствовать. А может военная служба настоящее мое призвание? Ведь в мед пошел я за Андрюхой, а не по зову сердца.

Спал крепко, без сновидений – редко такое бывало в последнее время. Проснулся около семи. Сбор у военкомата был назначен в девять. Родители были дома, но из спальни не выходили. Что ж…  Я умылся, с аппетитом плотно позавтракал, еще раз прикинул – все ли взял, что может пригодиться, закинул рюкзак на плечо, стукнул в дверь родительской спальни:

- Мам, пап, я ушел! Пока!

Ответа не последовало, только что-то стукнуло об пол – кто-то что-то уронил. Значит живы. И то ладно. Я окинул прощальным взглядом квартиру – все же так надолго из дома я еще ни разу не уезжал. Прислушался к себе: ничего внутри не ворохнулось, никаких переживаний, или сожалений. М-дя….   Там вообще, что-нибудь осталось? Типа – души? Не похоже….  Ладно! Двинули! Я толкнул дверь и бодро поскакал по вниз ступенькам.

Родители к военкомату все же пришли. Я  их увидел, когда нас уже рассаживали в автобусы. Они тихо стояли в толпе пьяненьких провожающих и смотрели на меня печальными глазами. Мама выглядела откровенно плохо. Памятуя о возникших у нее в последнее время проблемах с сердцем, я прежний, наверное, заволновался бы, расстроился. Но я, теперешний, констатировал  это довольно спокойно, как-то отстраненно.

 Что было дальше? Дальше шесть месяцев десантной учебки, которые я пережил относительно легко. Физическими нагрузками меня было удивить не просто, ну а скотское отношение сержантов я воспринимал отстраненно, благодаря тому, что сознание мое продолжало существовать в режиме «альтер эго».

Полгода пролетели на удивление быстро. Уже к концу учебки я получил письмо от кого-то из сокурсников (некоторые еще продолжали мне писать, хотя ни на одно письмо я не ответил). В письме сообщалось, что Ирка вышла замуж за Андрюху. Я воспринял эту весть совершенно спокойно, только новый обитатель внутри меня стал чувствовать себя еще увереннее, а появившиеся было в последнее время робкие попытки меня прежнего вмешиваться в реальность, прекратились.

Учебка закончилась и нас раскидали по строевым частям. А тут подоспела очередная кавказская война, куда я и загремел в должности командира отделения. Подробно о войне рассказывать не буду. Хорошего вспомнить нечего, а плохое не хочется. Отвоевал почти год. Получил два ранения и контузию. Правда, легкие – обошлось медсанбатом. А потом я попал в плен. Как? Очень просто, как и все на войне.

БМД-эшка (кто не знает – боевая машина десанта), на которой в качестве головного охранения мы ехали впереди колонны, налетела на мощный фугас. Кто сидел внутри погибли сразу – так всегда бывает. Я же и еще четверо парней из моего отделения сидели на броне, и нас стряхнуло на камни у обочины. Я приземлился исключительно неудачно – на голову. Если бы не каска разлетелась бы моя голова, как спелый арбуз, а так получил только качественное сотрясение мозга с полной потерей сознания. Колонну нашу, как мне потом рассказали, покрошили в капусту, а меня пинками приведя в сознание, увели в горы. Меня и еще семь человек.

Потом были полгода плена, побег, погоня, тяжелое ранение и спасение в последний момент, как в кино. Очнулся в госпитале, через три дня. Физическое и нервное истощение вкупе с начавшимся от полученных ран сепсисом, едва не отправили меня на тот свет. Но ничего – выкарабкался. Правда еще через три дня жизнь показала, что может и не стоило особенно стараться-то. Почему?

Потому что за время плена моих родителей не стало. Автокатастрофа. И виной всему, как я решил, была моя дурость с армией. Не сдох только благодаря моему альтер эго, который поставил в сознании блок, позволяющий продолжить жить.

Выписали меня через три недели и одновременно дембельнули – срок  службы закончился, пока я был в плену. Перед этим повесили какую-то медаль. Ее я засунул на самое дно чемодана. Приехал домой. Пусто, затхло. Через месяц, продав квартиру, с немалыми деньгами отправился искать счастье в столицу. Это с подачи меня-второго. В Москве «я-второй» очень неплохо вписался в местную жизнь. Благодаря имеющемуся стартовому капиталу, удалось организовать небольшой бизнес, который за четыре года превратился во вполне средний, даже по меркам столицы. Четыре года – приличный срок. Чем дальше, тем чаще «я-первый» выныривал из небытия, пытаясь отстоять свое право на существование и в один прекрасный день вернулся окончательно. Я стал собой изначальным. Хотя, не совсем. С «я-вторым» мы научились сосуществовать. Его я использовал в роли кризис-менеджера в экстремальных ситуациях, которых в моей жизни было больше, чем бы хотелось. Но и когда выпускал свое альтер эго наружу, я мог контролировать это странное существо и тормозить, когда его слишком заносило. Полезное это свойство не раз выручало.

Прошла еще пара лет и моему изначальному «я» стало тоскливо. Жениться я так и не сподобился. Наверное, до сих пор продолжал любить Ирку.

Кстати, с Андреем в качестве супруги Иринка прожила всего около года. Потом они развелись. Это произошло во время моего пребывания в плену. Сразу после развода она уехала в штаты. Насовсем. Через год туда же отправились ее родители и больше никаких сведений о ней за все это время я не получал.

Что касается Андрюхи….  Он пропал. На нашем озере. Через месяц после развода. За неделю до гибели моих родителей.

 

Рейтинг: 0 Голосов: 0 319 просмотров
Нравится
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Добавить комментарий