1W

Козырная дама. Глава 3. Глашенька

в выпуске 2016/11/28
6 сентября 2016 - Дмитрий Липатов
article9096.jpg

 

 

Ухнули засовы, скрипнули петли, пискнув, отвалилась кормушка. В дверную прорезь наблюдали три пары глаз.

— С кем имел честь беседовать? — вывалился из форточки запоздалый вопрос.

— Зовут за будкой, а кличут Незабудкой,— подойдя к двери, женщина замахнулась. Зрители, ругаясь, отпрянули от амбразуры.— Васька Сибиряк Дунькой Кулаковой нарек. Сашка-бомбист — Глашенькой.

— Дожились. Не хватало еще бабу умасливать,— сквозь зубы процедил ротмистр.— Барыня, её душу в Бога мать.

— Тебя как зовут, служивый? — мадам взялась за щеки унтера хлебными лопатами.

— Никифор Сидорович,— уронил капельку чернил на бумагу писарь. Губы задрожали. По щеке робко скатилась хрустальная слеза.

— Хош, я тебя поцелую, Никишка? — махристый рот шамкнул засохшими корками. Пахнуло квасом и ржаными сухарями.

— Не надо, Христом-богом молю. У меня детки.

— Богом? — ржаная узница оглянулась на дверь.— Бога нет, товарищ,— мужики в коридоре перекрестились.— Попала я, Сидор, как хрен в рукомойник,— Никифор, почуяв угрозу, втянул голову.— Не бзди, сердешный. Я баба козырная. Не до баловства нынче.

Глафира разлеглась на кровати.

— На чем мы остановились? — нарисованные на хлебном мякише глаза смотрели уверенно и дерзко. Изуродованные закваской ноги сталактитами стояли на полу.

— Три шага вперед, два назад,— писарь обмакнул перо в чернильницу.

— Длинно,— подытожила арестантка,— шаг вперед, два назад. И на полях где-нибудь черкни, а то забуду: учиться, учиться и учиться. Ты это,— Глаша медленно раздвинула ноги и потянулась,— живопись любишь?

— Чаво? — писарь не мог оторвать взгляд от женских прелестей.

— Ну, картинки разные. Вот такие, например,— подтянув колени к груди, барышня развела их что есть мочи. Раздался хруст французской булки. Между ног образовалась щель. В коридоре упала связка ключей. Ахнули унтера:

— Такую умаслишь… Ишь, дыра какая! Одна морока.

— Я кино люблю,— возбужденная мордашка унтера полыхала. Скрипели сжатые сапоги. Еле ворочался разбухший язык. Слюна струйкой стекала на синий ворот. Красная выпушка потемнела. Бездонная пропасть манила неизведанностью.

— Кино, говоришь,— спрессовав разлезавшиеся сиськи, Глаша приблизилась к столу.— Тронь меня, миленький, не бойся.

 С лобка красавицы сыпались крошки, пахло плесенью и спермой. Рука у жандарма дрогнула. Кадык по горлу перемещался, словно затвор. Он прислонил ладонь к женскому животу и закрыл глаза.

— Отставить! — прогремел голос начальника.

— Сидеть! — положила ручищи на плечи жандарма Глаша.— Кино, так кино. Пиши, из всех искусств важнейшим для нас является кино.

— Вот он,— перед советником стоял Лёшка-бомбист из 12 камеры. Темный ватник до пола, видавшие виды прохоря, худое измученное тело. Признаки жизни на роже арестанта заменял блеснувший на груди медный крестик.

— Сними,— бомбист звякнул кандалами.

Нечаев, похлопывая сидельца по спине, улыбался:

— Баб не видел шесть лет, жратвы — больше недели. Вот вам, так сказать, товарищ, и хлеба, и зрелищ.   

— Держи с ним ухо востро, Иван Степаныч,— один из унтеров, тощий, с окладистой бородой, благоговел перед ротмистром,— цареубийца, прости господи на недобром слове.

— Их императорские величества всемилостливейше пожаловали Лексею батьковичу жизнь,— толкнув в плечо социалиста, ротмистр весело подмигнул.— Давай, жиган, бомби подругу.

Мягко поддалась дверь одиночки. Словно маятник раскачивалась задвижка глазка. Блеснула молния в забранном решеткой окне. На спине лишенца мелькнул бубновый туз. Из десятой камеры послышались приглушенные крики «Убивают!» сошедшего с ума двадцатого нумера.

Мерный перестук соседних хат усыплял. Из всех слов, переданных тюремной азбукой, Леша выхватил только «Глашу». Впиваясь в чахоточную грудь крючьями, запах хлеба опустошал сознание. В то же мгновение из тайников памяти полетели на волю дирижабли, аэропланы, накренившиеся силуэты эсминцев, мартышки в зоопарке, крепкие бабы в красных косынках, матросы в кожанках…

Мякоть упругих бедер рвала душу. Леха впился испорченными цингой зубами в душистую промежность. Огромные ягодицы карябали ладони. Запах плоти множества побывавших в хлебном чреве мужчин превратил Алексея в маленькую, летящую по ветру равенства и братства пушинку:

 — Социализм,— из уходящего поезда махнуло рукой озарение,— это не только электрификация. И в жизни, кроме собственных цепей, есть что терять. 

Рейтинг: +2 Голосов: 4 404 просмотра
Нравится
Комментарии (8)
Славик Слесарев # 6 сентября 2016 в 11:01 +2
Отлично! Мы снимем по этой повести нашего, собственного Шрэка!
Дмитрий Липатов # 6 сентября 2016 в 11:27 +3
Боюсь, что как всегда получится порно.
Славик Слесарев # 6 сентября 2016 в 23:40 +2
Главное - штоб с компьютерной графикой! И на главную роль - Константина Хабенского!
Дмитрий Липатов # 7 сентября 2016 в 09:49 +2
Чебурген у тебя знатный!
DaraFromChaos # 6 сентября 2016 в 21:34 +3
блин, Дим :))) вот все бы хорошо, но что ж ты в первом предложении опять лажаешь? фирменный стиль такой?
на сей раз, кстати, во втором :)))
ты себе хорошо щели в тюремных дверях представляешь? три пары глаз там не поместятся зараз :)))))
Дмитрий Липатов # 7 сентября 2016 в 09:36 +3
Кормушка, она же форточка, она же дверная щель.
DaraFromChaos # 7 сентября 2016 в 21:52 +2
не играй в кэпа, кэп у нас уже есть :)))
все равно не поместятся :)
Дмитрий Липатов # 8 сентября 2016 в 09:48 +1
Я по жизни без ансамбля.
Добавить комментарий RSS-лента RSS-лента комментариев